Я стоял у окна и смотрел, как ноябрьский дождь барабанит по стеклу. Вода стекала кривыми дорожками, размывая свет фонаря во дворе. В доме пахло борщом и сыростью — запах детства, который раньше успокаивал, а сейчас почему-то давил на грудь.
— Валер, садись, поговорить надо, — мать вытирала руки о передник, не глядя на меня.
Я сел за стол. Деревянная столешница была исцарапанная, с выжженным пятном от горячей кастрюли — я сам поставил её когда-то, лет пять назад. Не успел подхватить прихватку.
— Что случилось?
Мать налила чай в свою любимую кружку — с петухом на боку. Отпила. Поставила. Пальцы у неё дрожали.
— Дом я переписала на Серёжу, — сказала она быстро, как отрезала.
Я не сразу понял. Слова были простые, но смысл их будто застрял где-то на полпути к мозгу.
— Повтори.
— На Серёжу, — она наконец подняла глаза. В них была та упрямая решимость, которую я знал с детства. Когда мать что-то решила, переубедить её было невозможно. — У него дети, Валера. Им нужнее. А ты… ты сильный. Ты себе ещё заработаешь.
Я медленно опустил руки на колени. Сжал кулаки. Разжал.
— Мам, — голос сел, стал хриплым. — Я десять лет вкладывал в этот дом. Крышу менял. Котёл новый ставил. Баню строил.
— Ну и что? — она отвела взгляд. — Ты же для семьи старался, не для себя одного.
— Для семьи, — повторил я.
Значит, я теперь не семья.
Мать встала, понесла кружку к раковине. Спина у неё была напряжённая, плечи приподняты.
— Не смотри так, — бросила она через плечо. — Серёже труднее. У него двое, третий на подходе. В двушке тесно. А ты один. Тебе много ли надо?
— Справедливости надо, — я встал. — Я три миллиона сюда вложил. Чеки могу показать.
— Ой, началось! — она развернулась, лицо покраснело. — Чеки! Матери счета выставлять будешь? Я тебя растила, кормила…
Дверь хлопнула. В коридоре послышались голоса — Серёжа с Ленкой. Я услышал, как он стряхивает ботинки, её тихий смех.
Они вошли в кухню. Серёжа — круглолицый, в мокрой куртке, с этой своей вечной виноватой улыбкой. Ленка за ним — живот уже заметный, рука на боку.
— О, Валер! — брат потёр руки. — Мам, пирожки есть? Мы с дороги.
Я выпрямился. В маленькой кухне мой рост — под метр девяносто — вдруг показался мне самому чужим. Серёжа осёкся, улыбка сползла.
— Ты знал? — спросил я.
Брат забегал глазами.
— Ну… Валер, мам сказала, что так лучше. У нас ситуация, сам понимаешь. Дети растут, воздуха им надо. А ты мужик рукастый, за год себе хату поднимешь.
— За год, — я усмехнулся. — Ты вообще в курсе, сколько сейчас квадратный метр стоит?
— Не ори на брата! — мать встала между нами. — Он о семье думает! А ты эгоист!
Слово ударило. Больнее, чем если бы она дала пощёчину.
Эгоист.
Я вспомнил Иру. Пять лет назад она ушла. Сказала: «Валера, я не могу жить с твоей мамой. И я не могу ждать, пока ты достроишь этот второй этаж». Я тогда обиделся. Думал, она не понимает, что такое долг.
Оказывается, понимала. Лучше меня.
Я посмотрел на них. Мать — с красным лицом, готовая биться за младшенького. Серёжа — жующий губу, прячущий глаза. Ленка — гладящая живот и смотрящая на меня, как на помеху.
Им не нужен был я. Им нужен был ресурс.
— Ладно, — сказал я тихо. — Раз дом теперь Серёжин, значит, и проблемы дома — Серёжины.
— Конечно! — брат закивал. — Я справлюсь. Я тоже не безрукий.
— Вот и хорошо.
Я вышел из кухни. Поднялся на второй этаж — в свою комнату, которую сам отделал. Лофт. Кирпичная стена, которую я зачищал неделю. Кожаное кресло, заказанное по эскизу. Телевизор на стене.
Достал спортивную сумку. Кинул туда документы, ноутбук, бельё.
Спустился через десять минут. Они сидели за столом. Ленка уплетала пирожки. При виде меня замолчали.
— Я ухожу.
— Куда ты на ночь глядя? — мать спросила вяло. В глазах — облегчение.
— Ключи, — я бросил связку на стол. Звяканье металла прозвучало громко. — От дома, от бани, от гаража. Всё твоё, Серёж.
Брат потянулся к ключам. Я положил на них ладонь.
— Только одно. Котёл барахлит. Я хотел мастера вызвать, там клапан давления скачет. Следи. Рванёт — и фундамента не останется.
— Разберёмся, — Серёжа выхватил ключи. — Не пугай.
— Моё дело предупредить.
Я вышел. Холодный дождь ударил в лицо, но это было приятно. Впервые за десять лет я не чувствовал на плечах тяжести этого дома.
Сел в машину. Завёл мотор. Руки на руле не дрожали.
Куда?
Вспомнил про стройку. «Сосновый Бор» — элитный посёлок, где я работал прорабом. Там была пустая бытовка. Диван, обогреватель, чайник.
Чего ещё нужно свободному человеку?
По дороге позвонил Мишке — другу и юристу.
— Мих, не спишь?
— Валерка? — голос сонный. — Десять вечера. Чего случилось?
— Мать дом на Серёгу переписала.
— Да ладно?! — сон как рукой сняло. — Тот самый дом, в который ты бюджет африканской страны вбухал?
— Тот самый.
— Вот… — Михаил осёкся. — И что теперь?
— Я ушёл. Но мне нужно знать — могу ли я вернуть деньги? Чеки есть. На котёл, на лес, на кирпич.
— Дарственная оформлена?
— Похоже, что да.
— Хреново, Валер. Если дарственная, оспорить сложно. Но если чеки есть… Слушай, приезжай завтра ко мне. Будем думать. Шансов мало, но попробуем.
— Я не хочу судиться ради дома, Миш. Мне дом этот теперь не нужен. Я хочу, чтобы они поняли, сколько я стоил.
Отключился. Подъехал к воротам стройки. Охранник узнал машину, открыл шлагбаум молча.
В бытовке пахло пылью и деревом. Я включил обогреватель, бросил сумку на пол. Сел на диван. Тишина.
Никакого бубнежа телевизора. Никаких жалоб на давление. Никаких «почини кран».
Достал телефон. Открыл банковское приложение. На счету — двести тысяч. Всё остальное я планировал потратить на забор весной.
Теперь забор — Серёжина проблема.
«Валера, ты сильный».
Эта фраза крутилась в голове.
Сильный. Значит, удобный. На сильных возят воду.
— Посмотрим, — сказал я в пустоту. — Посмотрим, насколько вы сильные без меня.
Ночью снилось, что дом горит. Я стою со шлангом, в котором нет воды. Мать кричит из окна: «Ты же обещал всё починить!»
Проснулся в шесть. Умылся в душевой для рабочих. На планёрке был зол и собран. Рабочие шарахались от моего взгляда.
Около полудня позвонила мать. Я смотрел на экран, пока звонок не сбросился. Потом Серёжа. Сброс. Снова мать.
Написал: «Я на работе. Что случилось?»
Ответ пришёл мгновенно: «Котёл встал! Дома холодина! Серёжа крутил, ничего не получается, вода потекла. Приезжай срочно, дети замёрзнут!!!»
Я усмехнулся. Не прошло и суток.
Набрал: «Вызовите мастера. Телефон в записной книжке. Выезд платный».
Через минуту — звонок. Мать.
Взял трубку.
— Ты издеваешься?! — кричала она. — Какой мастер?! У нас денег нет, Серёжа зарплату не получил! Ты обязан приехать! Это твой дом, ты этот котёл ставил!
— Мам, — перебил спокойно. — Вчера ты сказала, что дом Серёжин. Я предупреждал, что котёл барахлит. У Серёжи есть руки.
— Ты… ты мстишь?! Родной матери мстишь?!
— Нет, мам. Я просто живу свою жизнь. Зарабатываю на жильё, как ты советовала. Мне некогда.
Сбросил. Заблокировал номер. Потом Серёжу. Потом Ленку.
Чувство вины кольнуло под рёбрами. Там же дети.
Но я задавил это. У детей есть отец. Пусть учится быть взрослым.
Вечером встретился с Михаилом. Он разложил бумаги.
— Ситуация такая, Валер. Вернуть деньги через суд — война. Но есть нюанс. Баню ты строил?
— Да. С нуля.
— Она оформлена?
— Нет. Как недострой числится.
— А чеки на сруб?
— На меня.
Михаил улыбнулся.
— Тогда формально баня — твоё имущество. Можем потребовать вернуть. Разобрать и вывезти. Или компенсацию.
Я задумался. Разбирать баню? Жестоко. Но, вспомнив лицо Ленки и слова матери, кивнул.
— Готовь бумаги. Но пока не отправляй. Хочу посмотреть, как они запоют через неделю.
Неделя пролетела в бешеном ритме. Я взял дополнительные смены, жил в бытовке, мылся в душевой. Ел в столовой. И чувствовал себя богаче, чем когда жил в «родном» доме.
Через неделю на стройку приехала Серёжина «Лада». Брат вылез — злой, небритый.
Я вышел на крыльцо.
— Здравствуй, домовладелец.
— Ты сволочь, Валерка, — выплюнул он. — Мы неделю мерзнем. Мастер содрал пять тысяч, сказал — плата полетела, новую заказывать. Десять тысяч деталь, ждать две недели. Мы обогревателями греемся!
— Сочувствую. Работа такая — домовладение.
— Мама плачет каждый день. Давление двести. Ты чего добиваешься? Чтобы она умерла?
Удар ниже пояса. Классика.
— Я добиваюсь того, чтобы вы оставили меня в покое, Серёж. Ты получил дом? Получил. Решай проблемы.
— Дай денег, — сдулся он вдруг. — Займи тридцатку. На плату, на жизнь. Ленке на витамины. Я с зарплаты отдам.
Я посмотрел на брата с удивлением. Наглость не знала границ.
— У меня нет денег, Серёж. Я коплю на квартиру. Ты забыл? Мне нужно «себе заработать».
— У тебя есть! Ты всегда при деньгах!
— Нет.
— Что «нет»?
— Денег нет. Для вас — больше нет. Никогда.
Серёжа сжал кулаки, шагнул вперёд. Но, оценив мои габариты и охранника с дубинкой, остановился.
— Ты пожалеешь, — прошипел. — Один останешься. Никому не нужный. Сдохнешь под забором.
— Лучше сдохнуть свободным, чем жить рабом, — ответил я. — Уезжай. Здесь частная территория.
Когда красные огни его машины растворились в темноте, я почувствовал не торжество. Пустоту. Глубокую, ноющую.
Но на следующий день позвонил Громов — владелец холдинга.
— Валерий Викторович? Я тут был на объекте. Фундамент на болоте — это сильно. Слышал, вы там и ночуете?
— Временные трудности с жильём.
— Слышал. У меня предложение. Есть объект в Крыму. Проблемный. Отель. Подрядчик сбежал, сроки горят. Нужен человек, который вывернет всё наизнанку, но сдаст к маю.
— Крым?
— Да. Зарплата тройная. Плюс проживание. Плюс бонус, если сдадите в срок. На студию в Москве хватит. Но пахать придётся.
Я посмотрел на серую грязь под ногами. Представил море.
— Когда вылетать?
— Завтра в обед.
— Согласен.
Крым встретил ветром. Ноябрь здесь был сырым, но мне это нравилось.
Объект — бутик-отель «Аврора» — стоял на скале. Место шикарное. Но само здание — скелет, брошенный умирать.
У вагончика курили двое. Коренастый в грязной спецовке и молодой в чистой каске.
— Вы кто? — спросил молодой.
— Новый начальник. Валерий Самойлов. Громов звонил?
Молодой поперхнулся.
— А, спаситель из Москвы. Я Денис, снабженец. А это Паша, бригадир. До тебя трое сбежали. Место проклятое.
— Проклятых мест не бывает. Бывают кривые руки, — я прошёл мимо них. — Через десять минут жду всех с чертежами. Кто опоздает — уволен.
Они переглянулись. В глазах — насмешливое ожидание.
Первые три дня спал по четыре часа. Жил на вилле Громова — небольшом гостевом доме в паре километров, — но бывал там только чтобы упасть в кровать.
Ситуация была катастрофической. Бетон с нарушениями, арматура кое-как, треть материалов растворялась в воздухе.
Вечером четвёртого дня в вагончик вошёл Денис. Положил на стол конверт.
— Слышь, Валер. Гайки не закручивай. Мужики нервничают. Мы тут привыкли работать… гибко. Это тебе «подъёмные». От поставщиков. Закрой глаза на марку цемента в последней партии.
Я медленно поднял глаза. Вспомнил лицо Серёжи, просящего денег. Тот же липкий взгляд.
— Забери.
— Да ты не ломайся. Тут все так живут…
Я встал. Резко. Стул отлетел. Схватил Дениса за ворот, выволок на улицу.
— Э! Ты чего?!
— Все видели? — рявкнул я на рабочих. — Этот человек здесь больше не работает. Охрана, вывести его.
Денис, отряхиваясь, зло посмотрел:
— Ты пожалеешь, Самойлов. Здесь Крым. Здесь свои законы.
— Пошёл вон.
Руки дрожали. Не от страха — от ярости. Я строил этот отель так, словно замуровывал в стены свою боль.
Ночью включил старый телефон. Экран вспыхнул уведомлениями.
15 пропущенных от «Мама».
8 от «Серёжа».
3 сообщения от Ленки.
Налил виски. Открыл сообщения.
Мама (голосовое, голос плачущий):
«Валерочка, где ты? Серёже пришёл счёт за газ, там долг за три года, грозятся отключить! Ты же говорил, что платил! Почему обманул?»
Долг за газ. Конечно. Я платил по счётчику. А квитанции за обслуживание, которые приходили на имя отца, Серёжа, видимо, выбрасывал.
От Ленки (текст):
«Ты эгоистичная свинья. У меня из-за нервов угроза. Серёжа пьёт третий день. Если с ребёнком что-то случится, это на твоей совести. Вернись, иначе мы подадим в розыск».
От Серёжи (текст):
«Братан, хорош дурить. Можно дом заложить, быстро деньги нужны. Но там твоя подпись нужна, нотариус говорит. Перезвони срочно».
Я отложил телефон. «Быстро деньги нужны». Значит, у Серёжи долги. Немалые.
Набрал Михаилу.
— Мих, не спишь?
— Валера! Живой? Громов звонил, хвалил. Говорит, ты там гестапо устроил.
— Слушай, пробей Серёгу. Кредитную историю, суды.
— Да я уже, — голос стал серьёзным. — Хотел сам звонить. Твой братец — игроман, Валер. Ставки на спорт. У него микрозаймов на полмиллиона и исполнительных листов ещё на триста. Приставы пока до дома не добрались, потому что он на отца был записан. Но как только Росреестр обновит данные, на дом наложат арест.
Я закрыл глаза. Вот оно что.
— Мать знает?
— Думаю, нет. Он ей лапшу вешает про «трудную ситуацию».
— Миша, запускай процесс по бане. Пиши претензию на возврат материалов или компенсацию. Отправь заказным.
— Ты уверен? Это добьёт их.
— Нет, Миша. Это их отрезвит. Баня моя. Я в неё душу вложил. А Серёжа её проиграет за вечер. Я хочу забрать своё. В деньгах.
— Сколько выставляем?
— Миллион двести. По рыночной.
— Понял. Сделаем.
За окном шумело море. Где-то там, за сотни километров, в доме, который я строил своими руками, разыгрывалась драма. И я был её режиссёром.
Утром на стройке случилось ЧП. У ворот стояла полицейская машина и чёрный «Гелендваген».
Я вышел из машины. У ворот — высокий мужчина в дорогом пальто. Рядом — Денис с фингалом.
— Вы Самойлов? — спросил мужчина.
— Я. А вы?
— Белов. Владелец бетонного завода. И дядя этого идиота, — кивнул на Дениса. — Мне сказали, вы вчера вышвырнули его за воровство?
Я напрягся.
— Вышвырнул. Он пытался дать взятку и поставлял некачественный бетон. У меня есть лабораторные пробы.
Белов посмотрел внимательно. В глазах — интерес.
— Пробы, значит… Денис сказал, ты беспредельщик московский. А ты, выходит, принципиальный.
Он развернулся и дал Денису подзатыльник.
— Я тебе говорил, не позорь меня?! — рявкнул. Потом повернулся ко мне. — Извини, начальник. Я бизнесом честно стараюсь вести. А этот… семейный подряд. Сестра просила пристроить.
— Я не возьму его обратно.
— И не надо. А бетон… — достал визитку. — Я тебе лично буду отгружать. Скидку дам десять процентов. За моральный ущерб. И за характер. Нам тут такие нужны.
Мы пожали руки. Маленькая победа. Но важная.
Вечером, возвращаясь на виллу, увидел у ворот женщину. В деловом костюме, с папкой.
— Валерий Викторович?
— Да.
— Я Инга. Аудитор от Громова. Прилетела проверить вашу зачистку.
Она была красива той холодной, острой красотой умных женщин. Лет тридцать пять. Взгляд — сканер.
— Проходите. Чай? Кофе?
— Отчёты. И коньяк. Замёрзла.
Сидели в гостиной до двух ночи. Инга проверяла каждую цифру. И с каждым часом её недоверие таяло.
— Чисто, — наконец сказала она, закрывая ноутбук. — Вы уволили половину штата, сократили расходы на двадцать процентов и ускорили темпы. Громов будет доволен.
— Я делаю свою работу.
— Не только. Вы делаете это так, будто воюете. С кем вы воюете, Валерий?
Она смотрела прямо в душу.
— С прошлым.
— Прошлое всегда проигрывает, если есть будущее, — допила коньяк. — Кстати, Громов просил передать. Если сдадите объект к маю… он хочет предложить вам долю. Небольшую, но в бизнесе. Ему нужен партнёр здесь. Он планирует строить ещё три отеля.
Я замер. Партнёр. Доля. Это другой уровень.
— Я подумаю.
— Думайте. А пока… — она мягко улыбнулась. — Покажите мне завтра море. Я в Крыму первый раз за пять лет, и всё, что видела — отчёты.
Когда она ушла в свою комнату, я вышел на балкон. Ветер стих. Над чёрным морем висела огромная луна.
Телефон звякнул.
От Михаила:
«Претензию отправил. Заказное вручено лично матери. Звонила, орала так, что трубка грелась. Сказала, что проклинает тебя. И ещё… Серёжа выставил дом на продажу на Авито. С пометкой "срочно, торг". Фотографии твоей комнаты на первом месте».
Я смотрел на лунную дорожку. Боль была, но глухая, далёкая.
Проклинает? Пусть.
Набрал Михаилу:
«Наложи обеспечительные меры на участок в связи с иском о возврате имущества. Перекрой им кислород с продажей. Я хочу купить этот дом. Но не у них. А на торгах по банкротству. И по цене в три раза ниже».
Нажал «Отправить».
Это была война. Но теперь я был не жертвой. Я был охотником.
Декабрь в Крыму выдался мягким. Стройка «Авроры» шла семимильными шагами. С бетоном от Белова проблем не было, новые бригады работали на совесть.
Инга улетела в Москву через неделю, оставив запах дорогих духов и странное чувство недосказанности. Мы так и не сходили на море — работы было много. Но она писала каждый вечер. Короткие, деловые сообщения, в которых иногда проскальзывало личное: «В Москве снег и пробки. Вспоминаю твой камин и коньяк».
Новости из родного города приходили как сводки с фронта.
Серёжа действительно выставил дом на продажу. Цену заломил — двенадцать миллионов. Но Михаил сработал чётко. Подал иск о взыскании стоимости материалов и ходатайствовал об аресте на регистрационные действия.
Судья, уставшая женщина предпенсионного возраста, увидев пачку чеков и договоров на моё имя, ходатайство удовлетворила.
Теперь дом висел в воздухе. Продать невозможно.
В середине декабря на стройку приехал курьер. Вручил пакет документов из суда. Через час позвонила мать. С чужого номера.
— Алло?
— Ты доволен? — голос был полон ненависти. — Серёжу избили. Коллекторы. Руку сломали. У Ленки давление, скорую вызывали. Это ты сделал! Ты их натравил!
— Я? Мам, я за две тысячи километров. Я никого не трогал. Коллекторов натравил Серёжа сам, когда брал деньги и не отдавал.
— Это из-за твоего суда! Покупатель был! Уже задаток давали! А ты арест наложил! Мы могли бы долги раздать, а теперь… теперь они дом сожгут!
— Мам, — жёстко сказал я. — Ты говорила: «Дом я переписала на Серёжу, ему нужнее». Ну вот, дом у него. Пусть живёт. Зачем продавать?
— Ты издеваешься… — она заплакала. — Какой ты жестокий стал. Чужой. Отзови иск, Валера! Христом богом прошу. Дай продать, иначе убьют его!
— Не отзову. Мне нужны мои деньги. Миллион двести. Пусть Серёжа отдаст долг за материалы, и я сниму арест.
— Откуда у него миллион?!
— А это не мои проблемы. Он взрослый мужчина, у него семья. Пусть заработает. Я же заработал.
— Будь ты проклят! — крикнула она и бросила трубку.
Я опустил телефон. Руки не дрожали. Сердце билось ровно.
Пуповина оборвалась окончательно.
К Новому году «Аврора» обрела очертания. Коробка готова, крыша перекрыта, началось остекление.
Громов прилетел тридцатого декабря лично. Ходил по этажам, щупал стены.
— Ну, Самойлов… — хлопнул по плечу. — Ты зверь. Я думал, к маю только коробку закроем. А тут уже отделку можно начинать.
Вечером сидели в ресторане в Ялте. Громов, Инга и я.
— Я слов на ветер не бросаю, — Громов достал папку. — Здесь договор. Пять процентов доли в ООО «Юг-Строй», которое владеет этим отелем и будет строить следующие. Плюс бонус за этот этап — два миллиона. Прямо сейчас, на счёт.
Я смотрел на бумаги. Пять процентов — это пассивный доход на всю жизнь. Два миллиона — свобода.
— Спасибо, — сказал я, подписывая.
— И ещё, — Громов прищурился. — Инга мне все уши прожужжала про твои таланты. Говорит, тебе в Москве штаб возглавлять надо. Но я вижу, тебе тут нравится.
— Нравится. Я хочу остаться в Крыму.
— Вот и отлично. Следующий объект — в Гурзуфе. Начинаем в феврале. Ты главный.
Инга улыбнулась мне поверх бокала. В её взгляде было обещание.
Тридцать первого декабря, за час до полуночи, я стоял на террасе своей съёмной квартиры в Ялте. Телефон звякнул.
От Михаила:
«Валер, новости плохие и хорошие. Плохая: дом сгорел. Частично. Второй этаж выгорел полностью, крыша рухнула. Первый залит водой. Хорошая: поджог. Серёжа. Камеры соседей засняли. Он хотел страховку получить, застраховал дом неделю назад на пятнадцать миллионов в левой конторе. Но спалился. Сейчас он в СИЗО. Мать в больнице с инфарктом».
Я читал сообщение. Буквы плыли перед глазами.
Мой лофт. Моя мебель. Телевизор, кресло.
Всё превратилось в пепел.
Набрал Михаила.
— Живы?
— Мать? Жива, в кардиологии. Ленка уехала к родителям, забрала детей. Серёжа… ему светит срок за мошенничество. Страховая уже заявление накатала.
— А дом?
— Участок остался. Стены первого этажа стоят. Но жить нельзя.
— Сколько теперь стоит участок?
— Копейки. С пепелищем-то. Миллиона два-три, за землю.
— Миша, — голос стал твёрдым. — Готовь сделку. Я выкупаю долги Серёжи у микрозаймов. Они сейчас будут сливать их коллекторам за бесценок, узнав, что он в тюрьме. Скупай все. Становись основным кредитором. Потом банкротим его. И я забираю участок в счёт долга.
— Ты хочешь вернуть это пепелище? Зачем? Ты же в Крыму, у тебя всё в шоколаде.
— Это земля моего отца, Миша. Я не буду там жить. Я всё снесу. И построю там… сад. Просто сад. Чтобы никто больше там не жил и не грызся. А матери…
Помолчал.
— Найди ей хорошую сиделку. И оплати палату. С моих денег. Но не говори, что от меня. Скажи… от фонда помощи. Придумай что-то. Я не хочу, чтобы она знала.
— Ты святой или дурак, Самойлов?
— Я просто сын. Который вырос.
Нажал отбой.
В небе над Ялтой начали взрываться фейерверки. Разноцветные огни отражались в чёрном море.
В дверь позвонили. На пороге — Инга. С бутылкой вина и коробкой мандаринов.
— С Новым годом, партнёр.
— С Новым годом, — я впустил её.
Закрыл дверь, оставляя за порогом холодный ветер, пепел сгоревшего дома и прошлую жизнь.
Впереди был новый год. Новый дом. И, кажется, новая любовь.
А тот, старый дом… Он сгорел ещё тогда, в ноябре, когда мать сказала: «Ему нужнее».
Огонь просто закончил начатое.
Я обнял Ингу, чувствуя тепло живого человека, которому я нужен не как ресурс, а как мужчина.
И впервые за много лет я был абсолютно, кристально счастлив.
А как бы вы поступили на месте Валерия — ушли бы сразу или пытались бы отстоять свои права через суд?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.