Музыкант

Нина до красноты растёрла нос и щёки, а слёзы всё не иссякали. Они катились без остановки, будто кто-то внутри открыл невидимый шлюз. «Что же я делаю не так?» — снова и снова спрашивала она себя и, не находя утешения, снова и снова отвечала: «Всё. Всё делаю неправильно». И так — будто приговор — тянулось через всю её сумбурную, неустроенную жизнь.

Нина никогда не была ветреной. Она берегла каждую копейку, училась старательно, строила планы, старалась держаться прямо и достойно. Но в ней жила романтическая вера — такая, что сперва казалась светом, а позже обернулась тяжёлым бременем. Тогда, сидя на холодной скамейке в парке, она вдруг ясно поняла: завтра для неё не существует. Нет, календарь-то будет, но она не знает, что делать, когда утро наступит.

Сегодня в детском саду ей сказали прямо: если завтра она не погасит задолженность за два месяца, Ваню и Мишу попросят больше не приводить в ясли. Не сможет водить мальчиков — не сможет и работать. Да, её работа была простой, неприметной, но и без неё она не удержится. Она почти рассчиталась с долгом за съёмную комнату, а теперь всё снова разваливалось. Как разделить зарплату уборщицы так, чтобы хватило на оплату, на еду, на самое необходимое, Нина не понимала. На другие места её не брали, стоило работодателям узнать, что у неё двое малышей.

«Господи… Что же делать?» — Нина всхлипнула и поспешно вытерла лицо ладонью, как будто могла стереть не слёзы, а саму беду.

— Простите… Я могу вам чем-нибудь помочь?

Она вздрогнула и резко обернулась. Рядом со скамейкой стоял пожилой незнакомец. Его внешний вид словно пришёл из другой эпохи: длинное пальто, трость, шляпа. Всё выглядело новым, добротным, дорогим, но сам образ — сдержанный, благородный — напоминал интеллигентов прошлого века.

— Нет… Извините, — тихо ответила Нина, отвернулась и принялась усерднее вытирать лицо, надеясь, что он уйдёт.

Однако незнакомец не ушёл. Он опустился на край скамейки рядом, устроился спокойно и заговорил так, будто обращался не к ней, а к собственной памяти.

— Однажды в детстве я загнал под кожу огромную занозу. Было так больно, что я расплакался. Кто-то спросил: «Не нужна ли помощь?» А я отказался. Гордый был. Или просто боялся показаться слабым перед случайным прохожим. Палец горел, к вечеру его стало дёргать, а я заперся у себя в комнате и плакал так, чтобы никто не увидел. Через два дня оказался в больнице и едва не лишился руки… И с тех пор я запомнил: от помощи и участия нельзя отмахиваться, если их предлагают. Можно годами носить внутри боль, но это ещё не значит, что так правильно. Жаль лишь, что некоторые вещи я понял слишком поздно.

Нина уже не плакала. Она слушала внимательно и вдруг почувствовала: последние слова сказаны не ей. Скорее — самому себе. Она слабо улыбнулась, устало, без радости.

— Вы всё равно не сможете мне помочь.

— Возможно, — спокойно согласился он. — Но две головы часто видят то, что одна не замечает. Давайте попробуем вместе. Вдруг найдём решение.

— Этого нельзя решить. Выхода нет.

— Сейчас вы опять несправедливы к себе, — мягко возразил незнакомец. — Выхода нет только из гроба. Во всех остальных обстоятельствах он существует, просто порой его приходится искать не там, где привыкли.

Нина невольно улыбнулась. Ей бы хоть крошку такой уверенности. И ещё сильнее ей захотелось выговориться — хоть кому-то. Она заговорила, сбиваясь, но не останавливаясь. Он не перебивал. Лишь иногда кивал, показывая, что слышит каждое слово.

Когда Нина закончила, незнакомец, не поворачивая головы, спросил:

— Отец детей… Он больше не появлялся? Не интересовался, как вы? Как они?

Нина покачала головой.

— Нет. Он называл себя свободным музыкантом… художником… как получится. Видимо, жить с детьми и брать ответственность оказалось для него непосильным. А я была уверена, что он нас любит.

— Вы пытались его найти?

— Я… — Нина смутилась и отвела взгляд. — Я почти ничего о нём не знала. Только имя. Вы не поверите, за три года я ни разу не видела его паспорт. Дети записаны на меня, в графе «отец» прочерк. Он всё обещал подумать о свадьбе. Всё думал… А однажды я сорвалась и сказала, что запишу детей на себя. И когда вернулась из роддома — его уже не было. Я понимаю: при желании можно найти любого. Сейчас многое возможно. Но у меня… даже желания нет. Это моя ошибка — доверять так людям. Как ни поверни, виновата я одна.

Она вдохнула, будто собиралась удержать новый приступ слёз.

— Если бы не мальчики… Я не хочу, чтобы они с детства чувствовали, что у них чего-то нет — того, что есть у других.

Пожилой мужчина наклонил голову, на минуту задумался, затем спросил:

— Вы учились?

— Да, — кивнула Нина и коротко рассказала об учёбе: о последних курсах, об академическом отпуске, о том, что вернуться теперь почти невозможно.

— Если я правильно понял, — подытожил он, — все ваши трудности сводятся к одному: вам просто мало платят.

Нина помолчала, потом кивнула.

— Если говорить прямо… да.

— Тогда, быть может, стоит сменить работу?

— Я пыталась. Но как только узнают, что у меня двое маленьких детей, на меня смотрят иначе. И сразу — отказ.

Он вздохнул, словно принял решение.

— Я могу предложить вам работу на неполный день. Платить буду достойно. Надеюсь, это поможет не только вам, но и мне.

Нина насторожилась, и сердце у неё дрогнуло.

— Какую работу?

— Помогать мне по дому. Приготовить еду, поддерживать порядок, а затем — если останется время — разбираться с книгами. Мой дед, отец и я собирали библиотеку много лет. Она огромная. Недавно я переехал и теперь не представляю, как всё это устроить.

Когда Нина услышала сумму, которую он назвал, она прижала руки к груди.

— Вы серьёзно? Это правда?

— Вполне, — ответил он. — Меня зовут Степан Ильич. Вот моя визитка, здесь адрес. А это… — он вынул деньги и аккуратно протянул. — Это вам аванс. Заплатите за садик. Иначе вы не сможете работать, а значит, вам станет ещё тяжелее.

Нина машинально взяла визитку и деньги. Степан Ильич приподнял шляпу, слегка кивнул и неторопливо пошёл прочь. Уже ему вслед Нина прошептала, едва слышно:

— Спасибо… Спасибо вам.

Вечером, уложив Ваню и Мишу, она долго сидела на кухне, не включая яркий свет. Денег, которые дал Степан Ильич, хватило не только закрыть долг за ясли — она впервые за долгое время смогла купить продукты, не подсчитывая в уме каждый рубль. Утро больше не казалось пыткой, когда единственный вопрос звучал так: «Чем накормить детей сегодня, чтобы они были сыты и чтобы не разориться завтра?»

Нина подошла к окну. Сколько раз она уже смотрела в тёмное стекло и спрашивала небо: где её Артём? Как бы он ни поступил, она всё равно продолжала любить — злиться, обижаться, пытаться забыть, но любить. И от этого становилось ещё больнее.

Артём был человеком лёгким, как он сам говорил — «не созданным для серьёзности». Ему было тесно на одном месте. Он мог уехать внезапно, исчезнуть на неделю, на месяц, а потом вернуться с чужими историями и блуждающей улыбкой. Он зарабатывал на пропитание музыкой: играл на гитаре, и играл так, что люди останавливались. Однажды он признался Нине: всю жизнь родители таскали его в музыкальную школу, учили пианино, заставляли заниматься скрипкой, и он ненавидел эти инструменты так, что у него сводило челюсти. Назло им он увлёкся гитарой, а всё «правильное» бросил, хотя ему пророчили прекрасное будущее.

С родителями он рассорился окончательно после школы. А потом случилось то, что, по его словам, разом вырвало почву из-под ног: мама умерла от сердечного приступа. Отец не сказал вслух, что винит сына, но произнёс фразу, которую Артём не смог простить: если бы мама меньше переживала в последнее время, ничего бы не произошло. В тот же день Артём собрал необходимые вещи и ушёл. До знакомства с Ниной он уже три года жил, как странник, перебиваясь случайными заработками и ночуя, где придётся.

Нина грустно улыбнулась своему отражению. Будь она чуточку практичнее — настояла бы на свадьбе. Или хотя бы узнала его фамилию, его документы, его настоящую жизнь. Но теперь это не имело значения. Она устало провела ладонью по волосам.

«После драки кулаками не машут», — подумала она. Ей надо было спать. Завтра начиналась новая работа.

Утром Степан Ильич встретил Нину на пороге с едва заметной улыбкой.

— Всё-таки пришли.

Нина удивлённо подняла брови.

— Конечно. А вы сомневались?

Он негромко рассмеялся.

— Ниночка, не обращайте внимания на мои слова. Я старый ворчун: то доверяю людям без оглядки, то вдруг начинаю сомневаться в каждом. Проходите. Покажу дом и… фронт работ. Только предупреждаю: слово «порядок» к моему жилищу отношения не имеет.

И правда, было видно, что живёт одинокий пожилой человек, которому помогать некому. Вещей было много — красивых, дорогих, но всё стояло сдвинутым по углам, словно когда-то «на время», а потом это «время» затянулось на месяцы. Степан Ильич провёл её по комнатам, остановился в холле и сказал:

— Понимаю: за один день с этим не справиться. Поэтому неделю я вас книгами тревожить не стану. Разберёмся постепенно. Вот деньги на продукты и мелкие расходы. А я, если позволите, удалюсь в кабинет.

Нина снова улыбнулась. Даже манера речи у него была такая, будто он сошёл со страниц старого романа.

Она взялась за дело и скоро увлеклась. Убирала, раскладывала, отмывала, проветривала, и, сама не заметив, начала тихонько напевать. Параллельно поставила готовиться обед: решила обойтись простыми блюдами, чтобы не терять времени.

Степан Ильич пообедал с явным удовольствием.

— Я сто лет не ел ничего настолько домашнего, — сказал он, поблагодарил и снова ушёл в кабинет.

Нина продолжала уборку. В тот день она задержалась дольше обычного: Ваню и Мишу согласилась забрать соседка — они давно помогали друг другу, по очереди подстраховывая с детьми. К вечеру холл и кухня сияли чистотой. Вещи встали на свои места, пространство будто задышало. И на душе у Нины стало легче — пусть ненадолго, но стало.

Тогда-то она и заметила на вешалке гитару. Сердце болезненно сжалось. В памяти всплыли Артёмовы руки, его улыбка, их любимая мелодия — та, что он играл только для неё. Нина оглянулась и осторожно взяла инструмент. Артём когда-то научил её нескольким простым переборам. Конечно, так, как играл он, ей не сыграть никогда, но несколько мелодий она могла подобрать без труда — в том числе и их.

Она едва коснулась струн. Нина была уверена, что хозяин ничего не услышит: кабинет находился в другом конце дома. Но стоило прозвучать первым аккордам, как слёзы снова выступили на глазах.

— Откуда вы знаете эту мелодию? — раздался голос почти рядом.

Нина вздрогнула, дёрнулась и отступила, прижимая гитару к себе, словно её застали на преступлении.

— Простите… Простите меня, пожалуйста! Я случайно… Я больше не возьму!

Степан Ильич медленно махнул рукой, будто отбрасывая не гитару, а пустую формальность.

— Да Бог с ней, с гитарой. Скажите другое: откуда вы знаете эту мелодию?

Нина сглотнула.

— Её всегда играл Артём. Мы называли её нашей.

Степан Ильич побледнел. На мгновение он пошатнулся, будто пол под ним дрогнул.

— Артём?..

— Что с вами? Вам плохо? Давайте я вызову врача!

— Не нужно врача, — глухо произнёс он. — Идите за мной.

Он сказал это так строго, что Нина послушно пошла следом, не смея спорить. Степан Ильич распахнул дверь кабинета, быстро подошёл к столу, достал фотографию и повернулся к ней.

— Вы его знаете?

Нина взглянула — и у неё подкосились ноги.

— Артём…

Степан Ильич тяжело опустился на диван. Казалось, за минуту он постарел на двадцать лет. Он смотрел то на Нину, то на фото, словно не мог соединить реальность с тем, что услышал.

— Значит, это вы… Та самая, ради которой он решил помириться со мной. Та самая, ради которой он простил мне мои слова.

Он провёл пальцами по рамке, как по живому, и тихо сказал:

— Не думайте о нём плохо, Ниночка. Он не бросал вас. Артём позвонил мне сам. Сам! Хотя до этого отвергал любые попытки примирения. Я… я тогда перегнул. Наговорил ему жестокого, обвинил в смерти матери. Но у Аннушки и правда было больное сердце, никто в этом не виноват. Он сказал мне, что встретил настоящую любовь — любовь всей жизни. Сказал, что едет ко мне, чтобы поговорить. И чтобы сообщить ещё кое-что очень важное…

Степан Ильич замолчал, а потом произнёс, будто выдавливая каждое слово:

— Его сбила машина. Пьяный водитель не заметил одинокого пешехода. Артём говорил со мной по телефону и, переходя дорогу, не посмотрел по сторонам… Я слышал. Понимаете? Я слышал в трубку удар.

Нина побледнела.

— Вы хотите сказать… Хотите сказать, что Артёма больше нет?

Ей показалось, что на плечи опускается что-то чёрное и тяжёлое. Воздух стал густым, дыхание оборвалось, мир качнулся и погас.

— Мама! Мама! — звали где-то рядом.

Нина вздрогнула. Это были Ваня и Миша. Она пыталась открыть глаза — не получалось. Снова, ещё раз, ещё… Наконец в темноте появилась полоска света, и вместе с ней — радостные голоса:

— Мама! Мамочка!

— Ванечка… Мишенька… — прошептала Нина.

Она поняла, что находится не дома и не у Степана Ильича. Всё вокруг было белым: стены, потолок, запах лекарств.

Над ней склонился врач.

— Как вы себя чувствуете?

Нина облизнула пересохшие губы.

— Не знаю… Где я?

Ваня держал её за одну руку, Миша — за другую, будто боялись, что она исчезнет.

— Вы в больнице, — спокойно сказал доктор. — У вас был глубокий обморок. Мы успели испугаться, но Степан Ильич оказался прав: дети быстро привели вас в чувство. Я отойду. Вернусь примерно через полчаса. Если состояние будет стабильным, вас отпустят домой.

Нина приподнялась, прижала к себе мальчиков. Голова кружилась, но не так сильно, как раньше. Она закрыла глаза на секунду и заставила себя принять услышанное: Артёма больше нет. Нужно смириться. Ведь она уже смирялась — с тем, что его нет в её жизни. Только теперь это было не «нет рядом», а «нет вообще».

Она открыла глаза и увидела Степана Ильича. Он стоял у кровати, сутулый, тяжёлый, словно нёс на себе сразу две жизни.

— Простите меня, — сказал он тихо. — Я не хотел вас напугать.

Он сделал шаг ближе, осторожно взял её ладонь.

— Знаешь, Нина… Я очень долго жил в пустоте. Сын ушёл. Жена ушла. Я остался один — совершенно один. Мне казалось, я никому не нужен и уже никому не принесу пользы. А сегодня… Сегодня я понял, что почувствовал, когда узнал: у меня есть два таких замечательных внука.

У него дрогнул подбородок, и по щекам потекли слёзы.

Нина сжала его руку.

— Пожалуйста, не плачьте. Мы будем вас навещать. Часто.

Степан Ильич покачал головой так решительно, что в его движении снова появилась прежняя твёрдость.

— Нет, Ниночка. Вы больше не будете жить в той тесной убогой квартире. Я видел, как вы живёте, когда ездил за мальчиками. Мы поедем ко мне. Точнее — к вам. Дом большой, места хватит всем. А я, если позволите… буду рядом столько, сколько мне отмерено. Мне хочется прожить оставшееся время не в тишине и пустоте, а рядом с вами. Рядом с ними.

Нина посмотрела на Ваню и Мишу, потом на Степана Ильича. И впервые за долгие месяцы ей показалось, что завтрашний день всё-таки существует. И что в конце этого дня может быть не отчаяние, а тепло — пусть со слезами, пусть через боль, но настоящее.

Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)

Читайте сразу также другой интересный рассказ: