В семье Кузнецовых на краю деревни Быково было пятеро детей, и жизнь напоминала вечный, шумный, слегка потрёпанный муравейник. Отец, Григорий, работал на лесопилке, мать, Анна, держала большое хозяйство. Старшие, близнецы Ванька и Петька, были заняты собой и друзьями. Сестра Нюра помогала матери, а младшая, Танюшка, ещё ползала. А между ними, как серая, незаметная тень, существовал средний — Сёмка. Тихий, задумчивый, он всегда где-то застревал: то под лавкой с книжкой, то на сеновале, глядя в небо.
И была у них собака. Вернее, считалась собакой. Звали её Дозор. Имя — наследие от прежнего хозяина, егеря, который умер, а щенка отдал Кузнецовым лет десять назад. Дозор был не похож на других деревенских псов. Крупный, костистый, с длинной, грубой серо-бурой шерстью и неяркими жёлтыми глазами. Он никогда не лаял попусту, не вилял хвостом, не лез к столу. Он просто был. Лежал на своём месте у крыльца, вставая лишь для того, чтобы пропустить хозяина, или ночью, чтобы сделать неспешный круг вокруг дома. Дети его не замечали. Родителям он был удобен — не требовал внимания, не дрался, охранял. И все считали его просто нелюдимой, старой овчаркой с примесью кто знает чего. Все, кроме Сёмки.
Сёмка смутно помнил, как принесли щенка. Тот не пищал, не играл, а смотрел на мир внимательно и отстранённо. С годами этот взгляд не изменился. Сёмка, сам любивший тишину и наблюдение, чувствовал в Дозоре родственную душу. Он иногда садился рядом на крыльце, и они молча смотрели вместе: мальчик — на облака, собака — на лес, темнеющую полосу за огородом. Иногда Сёмка, делясь тайными мыслями (о страхе перед старшими братьями, о непонятной тоске), гладил Дозора по жесткой шерсти. Тот не отворачивался, лишь поворачивал голову, и его жёлтый глаз будто говорил: «Понимаю».
Но были вещи, которые не укладывались в образ собаки. Дозор практически не лаял. Вместо этого он мог издавать тихое, горловое ворчание, от которого по спине бежали мурашки. Он ловил мышей и зайцев с пугающей, молниеносной точностью, но никогда не приносил добычу к ногам — съедал где-то в сторонке. Зимой его шерсть становилась невероятно густой и плотной, а следы на снегу… Сёмка, тайком читавший отцовские книги о природе, однажды сравнил отпечаток лапы Дозора с картинкой в учебнике. След был крупным, собранным в аккуратную «розочку», почти круглым, без растопыренных пальцев дворняги. И ещё: Дозор панически боялся любых замкнутых пространств. Его невозможно было загнать в сарай или баню, даже в сильную непогоду он ночевал под открытым небом, забившись под крыльцо.
Однажды, когда Сёмке было уже двенадцать, случился конфликт. Братья Ванька и Петька, с друзьями, решили «поразвлечься» — натравить на Дозора соседского цепного кавказца по кличке Гром. Дескать, чья собака круче. Они подманили Грома к калитке, где лежал Дозор. Старая собака поднялась, увидела надвигающегося на неё рычащего гиганта. И тут произошло то, что Сёмка запомнил навсегда.
Дозор не зарычал в ответ. Он даже не ощетинился. Он просто… преобразился. Всё его тело сжалось в тугую, готовую к взрыву пружину. Морда вытянулась, обнажив не просто клыки, а какой-то не собачий, длинный и страшный ряд белых зубов. Но главное были глаза. Жёлтый огонь в них погас, сменившись плоским, абсолютно пустым, ледяным стеклом. Он издал звук — даже не звук, а низкочастотную вибрацию, что-то среднее между рыком и предсмертным хрипом. И этого оказалось достаточно. Гром, опытный боец, замер, фыркнул и, пятясь, со злобным ворчанием увёл свою махину обратно на цепь. Братья обругали Дозора трусом, но в их голосе сквозила неуверенность.
Сёмка после этого случая полез в отцовский сундук и нашёл там старую, потрёпанную книгу «Волки». Он читал её тайком, с бьющимся сердцем. Описания совпадали: строение черепа, форма глаз, манера держать хвост (Дозор никогда не закидывал его на спину), поведение в конфликте, следы. Вывод был неумолим: Дозор был волком. Не помесью, а почти чистокровным. Видимо, егерь подобрал в лесу волчонка, выходил, и тот, привыкнув, остался с человеком, но никогда не стал собакой.
Сёмка не сказал никому. Это была его и Дозора тайна. Он стал наблюдать за ним ещё внимательнее. Он заметил, как тот иногда ночью, когда все спали, уходит в сторону леса и подолгу смотрит туда, застыв столбом. Заметил, как он в полнолуние вздрагивает во сне и его лапы бегут по невидимым тропам. Теперь их молчаливое товарищество обрело новый, глубокий смысл. Сёмка чувствовал — он живёт бок о бок с лесом, который по какой-то причине взял на себя обет охранять этот шумный, пахнущий хлебом и навозом человеческий мирок.
Родители старели, дела шли хуже. Лесопилку закрыли, отец подрабатывал от случая к случаю. Беда пришла, откуда не ждали. Через их деревню пролегал путь ушлого скупщика леса, некоего дяди Миши, который за бесценок скупал у людей на дрова строевой лес, а потом продавал в город. Он был груб, жаден и имел зуб на Григория Кузнецова, который однажды публично назвал его вором. Однажды осенью дядя Миша приехал, требуя продать ему несколько прекрасных сосен, росших на краю их участка, уже почти в лесу. Отец отказал наотрез. Последовала ссора, угрозы. «У меня, — сказал на прощание дядя Миша, — свои методы убеждения найдутся. Уснёте вы, Кузнецовы, а проснётесь — а деревьев-то ваших и нет».
Вечером отец запер сарай, проверил замки, положил под кровать топор. Но все понимали — если эти «методы» решат прийти, им не помешают ни замки, ни топор. В доме витала тревога. Даже братья-озорники притихли.
Ночью Сёмка не мог уснуть. Он слышал, как за стеной ворочается отец, как вздыхает мать. А потом он услышал другой звук. Не скрип ветки, не шорох. Тишина за окном была слишком густой, слишком натянутой. Он выглянул в маленькое окошко своей каморки.
Луны не было, но от звёзд был слабый свет. И Сёмка увидел Дозора. Тот стоял посередине двора, не на своём привычном месте. Он стоял, вытянувшись в струну, нос направлен в сторону калитки. Он был не похож на старую, сонную собаку. Он был похож на статую из тёмного гранита. И снова — тот самый ледяной, пустой взгляд, устремлённый в темноту.
Потом Сёмка рассмотрел и других. Тени. Две, нет, три фигуры, крадущиеся вдоль забора со стороны леса. В руках у них были топоры и бензопила. Дядя Миша и его «методы».
Один из них, самый крупный, уже перелезал через низкий забор. И в этот миг Дозор двинулся. Не залаял, не бросился с рыком. Он просто растворился в темноте и появился рядом с фигурой, уже спрыгнувшей во двор. Раздался не крик, а сдавленный, удивлённый вопль, смешанный с тяжёлым пыхтением и глухим ударом. Сёмка увидел, как Дозор, вцепившись мёртвой хваткой в руку с топором, валит мужчину на землю. Топор с лязгом откатился в сторону.
Остальные двое замерли в нерешительности. Из темноты, от того места, где лежал их товарищ, доносилось низкое, непрерывное рычание — ровное, беззлобное, но оттого ещё более страшное. Это был звук не защиты, а обещания. Обещания разорвать глотку, если сделают ещё шаг.
Свет на крыльце захлопал. Выскочил отец с ружьём-переломкой. «Кто тут?!» — рявкнул он хриплым от сна голосом.
Фигуры у забора бросились бежать. Тот, что был во дворе, вырвавшись, с трудом вскарабкался обратно через забор и, хромая, скрылся за ними. Отец, освещая двор фонарём, увидел только откатившийся топор, смятую траву и Дозора, который уже сидел на своём привычном месте, будто ничего не произошло. Только его грудь чуть заметно вздымалась, а в глазах ещё не погасли последние искры того жуткого, дикого огня.
– Что это было? – спросила мать, выбежав на крыльцо в халате.
– Дозор кого-то… – отец не закончил, подняв топор. – Не иначе как воров. Мишкиных подручных. Собакой, видать, придушил, они и драпанули.
Сёмка молчал. Он знал, что Дозор никого не «придушил». Он дал понять. Он показал им, кто на самом деле хранит покой этого дома. Волк показал клыки.
С тех пор дядя Миша обходил их дом стороной. А в семье на Дозора стали смотреть иначе. Не как на мебель, а как на таинственного, могущественного хранителя. Ему стали класть лучшие куски, говорили с ним уважительно. Но по-прежнему только Сёмка садился с ним рядом вечерами, и только Сёмка знал правду.
Однажды глубокой зимой Дозор не вернулся с ночного обхода. Сёмка, охваченный предчувствием, пошёл искать. Нашёл его в лесу, у старой ели. Волк лежал на снегу, уже холодный, но с достоинством. Жизнь, прожитая на грани двух миров, закончилась там, откуда она и пришла. Он ум..р как волк — в лесу, в тишине, не дожив до унизительной дряхлости дворового пса.
Сёмка похоронил его там же, под елкой, не сказав никому. Он плакал, прощаясь не с собакой, а с самым верным и самым диким другом детства. Он спас его когда-то от участи бродяги или дикого зверя, приручив доверием, а не цепью. А тот отплатил сполна — защитил весь его мир в ту решающую ночь, показав, что в его жилах течёт не рабская кр..вь пса, а свободная кр..вь лесного хозяина, который сам выбрал, кому служить.
И теперь, когда Сёмка выходил на крыльцо и смотрел на тёмный лес, он знал — Дозор не исчез. Он просто растворился в той самой чаще, которую так любил. И иногда, в особо тихие вечера, Сёмке казалось, что оттуда, из густых сумерек, доносится тихое, далёкое эхо — не вой, а словно бы вздох. Вздох свободного существа, которое когда-то на время стало частью забора, дома и детской души, чтобы потом вернуться туда, где ему и положено быть — в вечное, безмолвное царство холода, звёзд и сосен.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем канале в МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ