Решение приехать на дачу в среду родилось спонтанно, как спасительная идея. У Андрея сдали нервы после трёх дней провальных переговоров с поставщиком. Офис, дом, пробки — всё это вдруг стало давить, как воздух перед грозой. Нужно было куда-то сорваться. Дача. Их семейный «Зенит» в шестидесяти километрах от города. Там тишина, запах сосен и земли. Там он мог прийти в себя.
Он никому не позвонил. Ольга с утра сказала, что будет допоздна на отчёте. Дочь он перед работой отвёз сам в школу, договорившись, что она переночует у бабушки. Он хотел побыть один. Привести в порядок участок, который за неделю до этого обещал покосить, но не успел. Мысль о том, что он сделает сюрприз, подготовит всё к субботнему пикнику, согревала. Он купил по дороге колбасы, хлеба, бутылку пива и, уже почти успокоенный, свернул на знакомую грунтовку.
Было около семи вечера. Сумерки сгущались быстро, окрашивая небо в сиреневый цвет. Его «Тигуан» мягко покачивало на ухабах. Вот и их поворот, отмеченный покосившимся фанерным щитом с надписью «Кооператив «Сосновая роща».
Первое, что его насторожило — свет в окнах. В гостиной горела люстра, а на кухне — тусклый свет подвесной лампы. «Надо же, — подумал он с лёгким раздражением, — опять забыл выключить, уезжая в прошлое воскресенье». Но когда он подкатил к калитке, его взгляд упал на машину. Не их вторую, старенькую «Солярис», которая обычно стояла здесь. А чужую, тёмно-синюю «Хёндэ Туссан» нового образца. Она стояла на его месте, прямо у ворот, будто хозяин.
Андрей заглушил двигатель. Тишина, наступившая после рокота мотора, была неполной. Из открытой форточки дома доносилась музыка. Негромкий блюз. И смех. Женский смех. Ольгин смех, но какой-то другой — более раскованный, грудной.
Лёд тронулся у него под ложечкой. Медленно, неотчётливо. Он вышел из машины. Калитка была не заперта. Он вошёл на участок. Трава действительно отросла, но её не косили. На крыльце валялась пара пустых бутылок из-под вина. Дорогого, того самого, которое они берегли на особый случай.
Он шёл к дому, и каждый шаг отдавался гулко в его собственной голове. Он подошёл не к двери, а к большому окну гостиной, задернутому лишь тюлевой занавеской. И заглянул внутрь.
Сначала мозг отказался складывать картинку. Он увидел свою гостиную. Свой диван, застеленный пёстрым покрывалом, который они выбирали вместе, смеясь над его безвкусицей. Свой стол из светлого дерева. На столе — тарелки, бокалы, опустошённая бутылка того самого вина, сырная тарелка. И на диване — они.
Ольга сидела, поджав под себя ноги. Она была в его старой футболке, которую обычно надевала только здесь, на даче, и в одних шортах. Её волосы были растрёпаны. Рядом с ней, вплотную, так, что его колено касалось её бедра, сидел мужчина. Антон. Её коллега, тот самый «гений-архитектор», о котором она говорила с придыханием. Он был в дорогих замшевых мокасинах без носков и в мятой льняной рубашке. Его рука лежала на спинке дивана за её спиной.
Андрей стоял, вросший в землю. Он смотрел, как Антон что-то говорит, жестикулируя бокалом. Ольга смеётся, запрокидывает голову. Потом Антон кладёт руку ей на ногу. Не на коленку. Выше. На голую кожу бедра. И она не отодвигается. Она смотрит на него снизу вверх, и в её глазах — то самое выражение восхищенного внимания, которого Андрей не видел в свой адрес уже лет пять.
Потом Антон наклоняется и целует её. Не в щёку. В губы. Медленно, со знанием дела. Ольга отвечает. Её рука поднимается, касается его щеки.
В этот момент в голове Андрея что-то щёлкнуло. Не громко. Словно переключили тумблер с «жизнь» на «кошмар». Всё, что он чувствовал до этого — усталость, раздражение, лёгкую тревогу — испарилось. Осталась только ледяная, кристальная ясность и странная, отстранённая тишина внутри. Как будто он наблюдал за сценой из чужого кино.
Он не стал ломиться в дверь. Он отступил от окна, подошёл к крыльцу и сел на ступеньку. Вытащил сигарету. Он бросил курить год назад, но пачка «лёгких» всегда лежала в бардачке на случай крайнего стресса. Крайний стресс наступил. Он закурил, сделал глубокую затяжку. Дым, непривычно едкий, обжёг лёгкие. Он сидел и смотрел на тёмный огород, на очертания яблонь. Из дома доносился смех. Её счастливый, беззаботный смех.
Он докурил, раздавил окурок о бетон ступени. Поднялся. Подошёл к окну снова. Теперь они сидели ещё ближе. Антон что-то шептал ей на ухо, а она закрыла глаза и улыбалась. Её рука лежала у него на груди.
Андрей поднял кулак и постучал в стекло. Не бил. Три чётких, негромких удара костяшками пальцев.
Эффект был мгновенным. Они вздрогнули, как на пружине. Ольга отпрянула, её глаза, полные ужаса, уставились в окно. Антон резко обернулся, его лицо выразило сначала раздражение, потом — то самое осознание, которое делает человека маленьким и жалким.
Андрей не стал ждать. Он отошёл от окна и сел обратно на ступеньку. Теперь он ждал их.
Дверь открылась через минуту. Первой вышла Ольга. Она была бледной, как мел.
— Андрей… что ты… как ты…
— Захотелось на дачу, — сказал он спокойно, не глядя на неё. — Воздухом подышать. А ты, я смотрю, уже подышала.
— Это… это не то, что ты подумал, — её голос дрожал. — Мы просто… обсуждали проект. Засиделись…
— Проект, — кивнул Андрей. Он наконец поднял на неё глаза. — Интересный проект. С элементами поцелуев и ощупывания. Это по какой методичке? По твоей?
В дверях показался Антон. Он попытался придать лицу деловое выражение, но получилось плохо.
— Андрей, привет. Мы тут действительно за работой…
— В моём доме? На моём диване? Запаслись моим вином? — Андрей перевёл на него взгляд. — Удобно работать. Надо взять на вооружение. Я, например, в офисе работаю. За столом. Без поцелуев в губы коллег.
— Ты всё неправильно понял! — голос Ольги сорвался на визг.
— Что я понял неправильно? — он встал, и его рост, всегда казавшийся ей несуразным, теперь давил. — То, что ты здесь, когда должна быть в городе? То, что ты пьёшь наше вино с другим мужиком? То, что он целует тебя, а ты не отталкиваешь? Назови пункт, который я трактую неверно.
Она молчала, её губы дрожали.
— Андрей, давай поговорим как взрослые, — начал Антон, делая шаг вперёд.
— Молчи, — отрезал Андрей, даже не глядя на него. — Я не с тобой разговариваю. Я разговариваю с моей женой. В моём доме. Ты здесь — мебель. Неприличная мебель. Ты понял?
Антон покраснел, но замолчал.
— Сколько? — спросил Андрей Ольгу.
— Что?
— Не тупи. Сколько это длится?
Она опустила голову.
— Два… два месяца.
— С лета, — уточнил Антон, словно это что-то меняло.
— С лета, — повторил Андрей. Он вспомнил. Как она в июне заговорила про «тимбилдинг на природе». Как стала чаще ездить на дачу «одна, чтобы отдохнуть». Он, дурак, верил. Думал, у неё кризис. Переживал.
— И часто? — его голос оставался ровным, и это было страшнее крика.
— Андрей, прекрати, это унизительно, — прошептала она.
— УНИЗИТЕЛЬНО? — он наклонился к ней, и она отшатнулась. — Унизительно — это когда я вкладываю в этот дом душу, а ты превращаешь его в публичный дом! Унизительно — это когда я верю тебе, а ты трахаешься у меня за спиной с первым встречным! Отвечай! Часто?
— Да! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из её глаз. — Часто! Каждый раз, когда ты думал, что я здесь одна! Доволен?
— Да, — кивнул он. — Доволен. Теперь всё ясно.
Он выпрямился, повернулся к Антону.
— Ты. Собирай свои шмотки и уезжай. Сейчас. Пока я не вспомнил, что в сарае лежит топор.
— Ты угрожаешь? — попытался взять нахрапом Антон.
— Нет. Я информирую. Это моя земля, мой дом. Ты здесь — незваный гость. Убирайся.
Антон, бормоча что-то невнятное, прошмыгнул в дом. Через пять минут он вынес свою сумку и, не глядя ни на кого, пошёл к своей машине. Завёл, рванул с места, подняв облако пыли.
Они остались вдвоём. Тишину нарушал только далёкий лай соседской собаки.
— Что теперь? — спросила Ольга тихо.
— Теперь ты заходишь в дом, собираешь всё, что сюда привезла. Одежду, косметику, всё. И уезжаешь.
— Ты выгоняешь меня?
— Нет. Я предлагаю тебе уйти к тому, с кем тебе хорошо. Вам же так хорошо, — он кивнул в сторону пыльной дороги. — В моём доме тебе, видимо, было скучно. Ищи, где веселее.
— Это мой дом тоже! — в её голосе прорвалась злость.
— Был, — поправил он. — Пока ты не превратила его в место для своих похождений. Ключ оставь на ведре у колодца.
Он повернулся и пошёл к своему «Тигуану».
— Андрей! — крикнула она ему вслед. — А Соня?
Он остановился. Не оборачиваясь.
— Соня остаётся со мной. Ты можешь её видеть. По договорённости. Когда докажешь, что твоё новое окружение безопасно для ребёнка. А пока… пока у тебя, как я вижу, нестабильная обстановка.
Он сел в машину, завёл двигатель. В зеркале заднего вида он видел, как она стоит на крыльце, маленькая и сжавшаяся, в его старой футболке. Он видел освещённое окно их гостиной, где ещё час назад она смеялась с другим.
Он выехал на дорогу и поехал не в город. Он ехал куда-то вдоль леса, не включая фар, пока не нашёл глухую поляну. Остановился, заглушил мотор.
Только тогда его накрыло. Его начало трясти. Сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее. Он сжал руль так, что кожа затрещала. Из горла вырвался странный, сдавленный звук, не то стон, не то рычание. Он бил кулаком по рулю, раз, другой, пока не заболела рука. Перед глазами плясали картинки: её смех, его рука на её бедре, поцелуй.
Он открыл дверь, вышел, упал на колени в холодную, влажную траву. Его вырвало. Пусто, сухо, болезненно. Потом он просто сидел на земле, опершись спиной о колесо, и смотрел на тёмные верхушки сосен. Внутри была пустота. Та самая, которую он приехал лечить тишиной дачи. Теперь она была полной. Абсолютной. Его дом, его убежище, его «Зенит» — был осквернён. Там теперь навсегда будет висеть этот образ: они на диване, в лучах люстры, с бокалами в руках. Картина семейного счастья, в которой для него не было места.
Он не знал, что будет дальше. Знал, что завтра нужно будет ехать за дочерью, объяснять, менять замки, звонить юристу. Но это были дела какого-то другого человека. Тот, который сидел сейчас в траве у леса, был пуст. Он потерял не жену. Он потерял веру в саму идею дома. И эта потеря была тише и страшнее любой ссоры. Она была окончательной. Как тишина в лесу после выстрела. Выстрел прозвучал. Теперь предстояло жить в этой тишине.
---
Что вы думаете? Возможно ли после такого удара восстановить не отношения (это, кажется, уже ясно), а само ощущение дома, безопасного места? Или некоторые образы навсегда остаются свидетельством, которое уже не удалить?
Поделитесь своим мнением в комментариях. Если история задела вас, поставьте лайк и подпишитесь на канал — здесь мы говорим о важном и непростом, без прикрас.