Вера издали наблюдала, как Сашка и Иван вышли из дома, как Дора и Пётр с девчонками пошли провожать их к сельскому совету, где уже толпился народ, пришедший проводить новобранцев. Вместе с ними из села уходили служить ещё несколько человек. Гладков сказал напутственную речь. Подошла машина, вместе с призывниками в кузов запрыгнули парни и девчата, чтобы проводить их из военкомата. Раздались весёлые переборы гармошки, кто-то из девчат затянул частушку:
Мне на проводах, сегодня,
Веселее танцевать,
Постараюсь для солдата,
Чтоб ему не унывать!
И грузовик тронулся. Когда машина поехала мимо неё, она спряталась за тополь, растущий у самой дороги. Успела разглядеть Ивана — он о чем-то разговаривал с Мишкой Звягинцевым и не увидел её. Зато Сашка заметил, и её больно уколола ухмылка на его лице. Ивану он, конечно же, ничего не сказал. Сердце Веры сжалось. С утра она была полна решимости подойти и поговорить с Иваном, попрощаться, сказать ему то, что рвалось из груди. Но в самую последнюю минуту страх сковал её: страх показаться глупой, страх его равнодушия, страх, что он может не так понять её слова. Она наблюдала, как машина медленно удаляется, растворяясь в морозной дымке, и слёзы стали накатывать на глаза. Сашка, сидящий у края кузова, обернулся и, кажется, помахал ей рукой. Вера не смогла ответить. Она только крепче прижалась к шершавому стволу тополя, чувствуя, как дрожат колени. Когда машина исчезла из вида, она вытерла глаза, и направилась к дому родителей. Мать застала во дворе — та выбивала половики. Увидев Веру встревоженно спросила:
— Верка, случилось чего? Что пришла с утра пораньше?
— Ничего, — мотнула головой Вера, — просто соскучилась, увидеть вас с отцом захотелось.
— Так была же позавчера. Больно ты скучливая у нас. Генка недовольный будет, скажет: «Не жена а подворашница, сроду дома не сидит».
— Генке, по-моему, всё равно, дома я или нет, — горестно усмехнулась Вера.
В это время на крыльцо вышел отец, увидев дочь, заулыбался.
— Верунька, вот хорошо, что в гости заглянула. Ты одна или с мужем?
— Одна пап.
— А Генка что не пришёл? Наверное занят? А то бы мы с ним по рюмашке опрокинули в честь выходного.
— Ничем он не занят, на кровати валяется да в потолок глядит. Голова у него после вчерашнего болит.
— А чего это она у него разболелась?
— Надрался где-то как свинья, вот и болит. С утра в соседнюю Петровку уехал, его Захар Петрович зачем-то туда посылал, а вернулся вечером на рогах.
Внезапно у неё начался приступ тошноты, и она убежала за сарай. Вернулась обратно, вытирая рукой рот.
— Что, тошнит? — спросила Мария.
— Тошнит — спасу нет, есть ничего не могу, только мочёными помидорами и спасаюсь. Мне тётка Нина с утра из погреба приносит, вот и ем их.
Мария отложила половики в сторону.
— Архип, сходи-ка в погреб, принеси яблок мочёных. Видишь, Верке плохо, может съест, в охотку, — приказала она мужу.
Когда он ушёл, подсела к дочери на скамейку и сказала:
— Вот видишь, понесла ты тогда. Не выйди за Генку, чтобы сейчас было? Ославила бы перед людьми на всю Иловку. Ванька твой хвостом вильнул и в армию ушёл, даже сестёр на Дорку бросил. А ты, дура, думала, что он тебя с чужим дитём примет. С Генкой как? Чего это он у тебя водку жрёт? Небось, отказываешь ему в том самом, вот он и напивается. Мужику бабская ласка нужна, так что ублажай мужа, тогда он и в стакан заглядывать не станет.
Вере было стыдно и неприятно слушать слова матери.
— Не отказываю я ему, — проговорила она, — терплю. Противно мне, понимаешь, и он мне противен.
— Вот, вот, — проговорила недовольно Мария, — терпит она. Не терпеть, а ласкать мужа надо, чтобы он чувствовал, ты его ждёшь, любишь.
— Я его не люблю, ты это знаешь, а притворяться у меня не получается.
В это время из погреба вышел отец с большим блюдом мочёной антоновки, и Мария замолчала.
Вера взяла одно яблоко, откусила, и тут же рот наполнился кисло-сладким соком. Она съела ещё два, потом ещё. Отец смотрел на неё с улыбкой.
— Ешь, доча, ешь. Весной внука нам родишь, то-то радости будет.
Мы с матерью нянчиться будем.
Вера доела яблоко и встала со скамейки.
— Ладно, пойду я, — проговорила она, — к бабушке ещё хотела сходить.
— Домой, к мужу иди, — недовольно проговорила Мария, — нечего по деревне шастать.
Вера ничего ей не ответила, вышла за калитку и направилась к дому бабушки.
Арина увидев вошедшую в дом внучку, запричитала:
— Верушка пришла, проведать меня, родимая, надумала. А я вот прихворнула, спину прострелило.
— Может, в медпункт за мазью сходить? — спросила Вера.
— Не надо, у меня есть растирка, в столе в банке стоит. Натри мне поясницу да платком тёплым укрой.
Вера достала из стола банку, в которой на спирту были настояны цветы сирени. Натёрла бабушке спину и обвязала старым пуховым платком.
— Вот, прямо враз легче стало, — проговорила, кряхтя, Арина, усаживаясь на стул.
— Ну как ты, ягодка моя? Как живётся у Гладковых?
— Нормально, бабушка, всё хорошо, — отвечала внучка, ей не хотелось расстраивать старушку.
— С мужем как, ладите, не ругаетесь?
— Ладим, не ругаемся.
— Вот и хорошо. Животик у тебя, гляжу, подрос, скоро заметным станет. Судя по тому, как с лица ты спала, девка у тебя будет. Девки, они всегда материнскую красоту забирают.
Вера надумала было попросить у бабушки разрешения переночевать у неё, идти к мужу не хотелось, но не решилась. Посидев ещё немного, засобиралась домой.
— Пойду я, бабушка, — проговорила она, — завтра снова приду, помогу спину растереть.
— Приходи, касатка, приходи, я ждать буду, — прошамкала Арина.
Вера вышла из дома бабушки. Солнце уже склонялось к горизонту, окрашивая небо багряным цветом. Она шла медленно, погруженная в свои мысли. Войдя во двор к Гладковым, увидела сидящего на крыльце летней кухни Генку. Он курил папиросу, выпуская клубы сизого дыма из ноздрей.
— Где шлялась? — зло спросил он. — Как ушла с утра из дома, так до вечера и прошаталась. Тебе, гляжу, и дела нет, что муж дома и что он жрать хочет.
— На плите борщ в кастрюле, — проговорила Вера. — Неужели не мог себе налить?
— Ещё чего, — фыркнул Рохлин, — буду я по кастрюлям шарить. Ты баба, ты должна мужа кормить, а не сам он в кастрюли твои нос совать.
— Пошли, накормлю, — проговорила она и, прошла мимо него в небольшую комнатку, в которой они жили после свадьбы.
Следом за ней ввалился Генка, он накинул на дверь крючок, подошёл сзади и грубо обнял. Потом поцеловал в шею и зашарил руками по телу. От него пахло табаком и перегаром. Веру стало мутить, и она попыталась отстраниться.
— Что такое? — спросил он. — Не нравятся мои ласки?
— Ген, пусти, — попросила Вера. — Мне плохо, мутит. Ты же есть хотел?
— Потом поем, а сейчас я другое хочу.
Он повернул её к себе лицом, расстегнул пуговицы на кофточке, стащил и бросил на пол.
— Пусти, — снова попросила Вера, — Говорю тебе, мне плохо.
— А тебе всегда плохо. Ничего, потерпишь, не сахарная, не растаешь.
Он толкнул её на кровать и навалился сверху. Вера отвернула лицо,
стараясь дышать ровно, подавляя рвотные позывы. Каждое его движение отдавалось в ней волной отвращения. Слезы текли по щекам: «Скорее бы» — шептала она про себя, молясь, чтобы это закончилось. Когда Генка наконец отстранился, Вера, не глядя на него, встала и пошла к рукомойнику, чтобы умыться. От его запаха табака и перегара её неудержимо тошнило. Она стояла, глядя на своё отражение в тусклом стекле зеркала. Бледное лицо, ввалившиеся глаза. «Краше в гроб кладут», — подумала, усмехнувшись. Подобрала с пола кофточку, оделась. Потом налила в миску борщ и позвала Генку.
— Иди есть.
Он встал с кровати, натянул брюки, подошёл к столу. Посмотрел на Веру, и усмехнувшись, произнёс:
— Ну и баба мне досталась. Не баба, а бревно в постели. Ты хоть бы чуть-чуть шевелилась для приличия. Будешь так вести себя, найду кого пожарче.
Вера ничего отвечать не стала, а про себя подумала: «Я бы только перекрестилась, если бы такое произошло».
(Продолжение следует)