«Железная» — пронзительный рассказ о лейтенанте Ковалевой, женщине-враче, прошедшей через горнило Афганской войны. После жестокой засады под мостом близ Асадабада, где она провела восемь часов в ледяной воде, спасая раненых, а один боец — сержант Малышев — умер, не дождавшись помощи, она получает прозвище «Железная». Текст раскрывает внутреннюю борьбу медика между долгом и чувством вины, между невозможностью спасти всех и необходимостью продолжать спасать каждого, кого можно. Это история о хрупкости человеческой жизни на войне, о моральной ответственности и о том, как человек находит силы идти вперёд, неся в себе память о тех, кого не удалось спасти.
---
Я ехала в конвое впервые. Четвёртый месяц в Афгане, а в настоящий бой ни разу. База в Джелалабаде. Госпиталь, перевязки, операции. Штатного медика эвакуировали вчера — желтуха. Приказ пришёл вечером: лейтенант Ковалева, завтра в шесть утра выход в конвой. Заменить Петрова. Боеприпасы и продовольствие до заставы в Асадабаде. Сорок километров через горы. Я не спала всю ночь. Проверяла медицинскую сумку раз десять: жгуты, бинты, морфин, перекись, шприцы. Всё на месте. Руки дрожали. Я зажимала их в кулаки, чтобы никто не увидел.
Утро пришло, как всегда, душное. Рассвет над горами — розовый, нежный, обманчивый. Пыль висела в воздухе, как мука. Запах солярки, машинного масла, махорки. Бойцы снаряжали магазины, проверяли оружие, курили. Три БТР-80 выстроились во дворе базы: головной, средний, замыкающий. Тридцать человек — по десять в каждой машине. Десантники сновали между БТР: кто-то матерился, кто-то молчал, кто-то шутил на нервах. Я стояла у среднего БТР, прижимая к груди сумку. Каска на голове казалась чужой, тяжёлой, бронежилет врезался в плечи.
— Доктор!
Обернулась. Ко мне шёл рядовой — худой, светловолосый, с весёлыми глазами. На гимнастёрке значок: Кузнецов Сергей. Девятнадцать лет, максимум. В руке шоколадка «Алёнка».
— На, возьми! На удачу! У нас так принято. Перед выходом сладкое жрать!
Серебряная обёртка. Девочка в платочке улыбается. Как дома. Я взяла. Пальцы его были в масле, ногти чёрные.
— Спасибо.
— Первый раз в конвой, доктор?
— Первый.
— Ничего, нормально прокатимся. Главное, если что — башку прижимай.
Он хлопнул меня по плечу и пошёл к своим. Я спрятала шоколадку в карман разгрузки. Серебряный крестик на шее, от матери, обжёг кожу под гимнастёркой.
— Лейтенант!
Голос резкий, командный. Старший лейтенант Громов, командир конвоя. Тридцать два года. Лицо обветренное, глаза узкие, как щели в броне. Дембель. Одиннадцать месяцев в Афгане. Бойцы звали его Батя. Он подошёл, оглядел меня с ног до головы.
— В бою башку не высовывать. Видишь раненого — тащишь его в укрытие, а не геройствуешь на открытом месте. Понятно?
— Понятно, товарищ старший лейтенант.
— Хорошо. Садись в средний БТР. Десантники знают, что ты едешь. Вопросы?
— Нет.
Он кивнул и отошёл. Я смотрела ему вслед. Громкий, жёсткий, но справедливый. Такие командиры не бросают своих. Так я тогда думала.
Команда: по машинам.
Я залезла в БТР через задний люк. Внутри тесно, жарко, воняет соляркой и потом. Железные скамейки вдоль бортов. Щели для стрельбы — узкие, как прорези в гробу. Свет проникает полосками, режет темноту. Грохот гусениц отдается в черепе. Вибрация. Каждая выбоина на дороге — удар в позвоночник. Жара внутри машины, как в печи. Воздух густой, тяжёлый, дышать трудно. Горы — полторы тысячи метров над уровнем моря. Лёгкие работают на износ.
Шестеро десантников уже сидели на скамейках. Серый — напротив, ухмыляется. Рядом с ним молчаливый пулемётчик с ПКМ на коленях. Сержант Малышев. Витька. Двадцать шесть лет, контрактник. Он курил, прислонившись спиной к броне. Посмотрел на меня, кивнул. Не сказал ни слова.
Справа от меня рядовой Соколов. Андрей, двадцать лет. Худой, задумчивый, с книжкой в руках. Пушкин. Я видела корешок.
Витька затянулся, выдохнул дым.
— Закурить хочешь, доктор?
— Не курю.
Он усмехнулся.
— Правильно, лёгкие береги. Мне уже поздно. Восемь месяцев здесь дымлю, как паровоз. А дома не курил. Здесь начал. От нервов.
Затянулся снова. Посмотрел в щель для стрельбы. Добавил тихо:
— Дембель скоро. Ещё месяц — и домой. Брошу курить, жениться буду.
Серый хохотнул.
— Витька, да кто на тебя пойдёт? Ты ж контрактник, нищий!
Витька спокойно:
— Невеста ждёт. Письма пишет каждую неделю. Последнее вчера пришло. Пишет: «Жду тебя. Платье уже купила».
Серый присвистнул.
— Ничего себе! Повезло тебе, Витька!
Витька кивнул. Затушил сигарету о подошву, закрыл глаза. Я смотрела на него. Думала: месяц до дембеля. Невеста ждёт. Платье купила. Чего-то позавидовала. Не знала тогда, что он не вернётся.
Сокол рядом перевернул страницу. Я спросила:
— Что читаешь?
Он не поднял глаз.
— «Евгения Онегина».
Серый фыркнул.
— В бою Пушкин поможет. Ага.
Сокол спокойно:
— Помогает не забыть, что я человек, а не зверь.
Тишина. Только грохот гусениц, рёв мотора. Сокол добавил тихо, почти шёпотом:
— Мне страшно, что я привыкну убивать.
Серый замолчал, отвернулся к стене. Витька кивнул, не открывая глаз. Я смотрела на Сокола. Двадцать лет. Ребёнок. Цепляется за Пушкина, как за спасательный круг.
— Сокол, если меня завалят, забери мою кассету с Высоцким, — сказал Серый. — Дембелю отдашь.
— Не накаркай, дурья башка!
Сокол не поднял глаз от книги.
Мотор завёлся. Грохот, вибрация. Я вцепилась в поручень. БТР дернулся и покатил. Колонна тронулась. Тряска. Каждая выбоина на дороге отдавалась в позвоночнике. Голова стучалась о железо. Я сидела, прижав сумку к животу, и смотрела на бойцов. Серый жевал что-то, Витька курил, Сокол читал. Остальные молчали. Кто-то дремал, кто-то смотрел в стену.
— Первый раз в конвой, доктор? — опять почему-то спросил Серый.
— Да.
— Не ссы, нормально доедем. Эта дорога уже сто раз пройденная.
— А почему тогда батя сказал про укрытие?
Серый пожал плечами.
— Мало ли, война всё-таки.
Время тянулось. Я не знала, сколько прошло — двадцать минут или час. В БТР не было окон, только щели для стрельбы. Темно, душно, воняет куревом и мужским потом.
Голос водителя по радио:
— Впереди мост, прикройте!
Батя ответил:
— Всем быть начеку! Хорошее место для засады!
Серый перестал жевать. Витька затушил сигарету. Сокол закрыл книгу. Тишина. Только грохот гусениц и рёв мотора. БТР замедлился. Я почувствовала, как колонна притормаживает.
Сердце забилось быстрее. Я сжала сумку так, что пальцы побелели.
— Слишком тихо, — прошептал Серый.
И тут взрыв. Ударная волна швырнула меня в стену. Голова стукнулась о железо. Звон в ушах. Темнота на секунду. Потом — крики.
— Головной подорвался! Головной!
Ещё выстрел. Пуля пробила смотровую щель. Водитель закричал. БТР дернулся. Встал. Мотор заглох.
— Снайпер! Снайпер на высоте!
Грохот. Граната. РПГ попал в борт. Металл лопнул. Внутрь хлынул дым. Пламя. Жар обжёг лицо. Кто-то заорал. Не я. Серый:
— Выходим! Все! Наружу!
Десантники рванули к заднему люку. Я за ними. Вывалилась на дорогу. Упала. Встала. Вокруг — ад. Головной БТР горел. Чёрный дым столбом в небо. Огонь лизал броню. Замыкающий БТР пытался развернуться. По нему били из РПГ. Взрыв. Граната попала в двигатель. Машина встала. Пулемёт ДШК строчил с высоты. 12,7 мм. Пули выбивали куски асфальта. Бойцы залегли, отстреливались. Автоматные очереди, крики, дым.
Я бежала. Не знала куда. Инстинкт. Страшная сила. Ноги понесли меня прочь от огня. Видела мост впереди — двадцать метров. Бежала к нему. Ноги путались. Споткнулась о камень. Упала. Встала. Выстрел. Пуля чиркнула по камню рядом. Осколки в щеку. Кровь. Я не почувствовала боли. Только страх. Ещё десять метров до моста. Я бежала. Слышала за спиной:
— Прикройте! Прикройте слева! Патроны! Кому патроны? Медик! Медик, сюда!
Я не обернулась. Бежала. Граната упала на дорогу в пяти метрах от меня. Взрыв. Земля рванулась вверх. Ударная волна подняла меня. Я полетела. Время замедлилось. Я видела небо — голубое, чистое, как над родной деревней летом. Безоблачное. Красивое. Потом — землю. Камни дороги. Серые. Грязные. Кровь на асфальте.
Потом снова небо. Кувырок в воздухе. Невесомость. Странное спокойствие. Как будто время остановилось. Нет грохота. Нет криков. Только тишина и полёт. Я думала, это смерть. Видела парапет моста — каменный, старый — приближается. Нет. Пролетаю мимо. Над ним. Перевалилась через край. Падала. Четыре метра вниз. Видела воду — зелёную, холодную. Горную реку подо мной. Успела подумать: утону. Потом — удар.
Вода ударила, как бетон. Воздух вылетел из лёгких. Я ушла под воду. Темнота. Холод ледяной, обжигающий. Вода в рот, в нос. Захлебнулась. Руки забились. Лёгкие горели. Нет воздуха. Паника. Ноги толкнули дно. Оттолкнулась. Вынырнула. Воздух. Я глотала его, кашляла, плевалась водой, хрипела, дышала — жадно, больно.
Вода по пояс. Холодная. Пять градусов, не больше. Прозрачная. Горная река. Течение слабое. Я стояла, дрожа. Смотрела вверх. Над головой — каменная арка моста. Я под мостом. Слышала грохот боя. Автоматные очереди, взрывы, крики. Поняла: я жива. Я под мостом. Надо мной — бой. Контузия. Звон в ушах. Голова раскалывалась. Руки дрожали. Я осмотрелась. Справа — каменная опора моста. Толстая, надёжная. Слева — куча мусора: ветки, брезент, обломки ящиков. Впереди — открытая вода, за ней — дорога. Я прижалась к опоре, дрожала, зубы стучали.
Слышала, как наверху умирают мои товарищи. Бой бушевал двадцать минут, может, больше. Я не знала. Время растянулось, как резина. Сначала грохот: автоматы, пулемёты, гранаты. Потом тише — отдельные выстрелы. Снайпер добивает. Потом тишина. Страшная, мёртвая тишина. Только стоны раненых.
Незнакомый голос:
— Медик! Медик, сюда!
«Меня зовут. Я медик. Мой долг — идти». Но я не пошла. Я стояла в воде, прижавшись к камню, и дрожала. Потом тишина. Через двадцать пять минут огонь со стороны бойцов затих. Снайпер работал дальше. Одиночные выстрелы. Точные.
Я слышала, как кто-то ползёт, скребётся по камням, стонет. Посмотрела из-за опоры. Боец ползёт к мосту. Серый. Кузнецов. Он волочит правую ногу. Кровь тянется за ним по асфальту. Пять метров до моста. Четыре. Три. Я смотрела. Колебалась. Если высунусь — убьют.
Серый дополз почти до края моста. Остановился. Застонал. Я приняла решение. Я медик. Мой долг — спасать. Выскочила из-под моста. Схватила его за лямки разгрузки. Потянула к воде. Выстрел. Пуля ударила в камень моста в тридцати сантиметрах от моей головы. Осколки. Один полоснул щеку. Кровь. Я упала обратно в воду, таща Серого за собой. Он закричал от боли. Затащила его за опору, за кучу мусора. Положила на камни. Он дышал тяжело, хрипло. Лицо белое, губы синие. Я осмотрела рану. Пуля прошла на вылет через бедро. Кость раздроблена. Кровь хлещет. Достала жгут из сумки. Сумка промокла, но содержимое цело. Наложила жгут выше раны. Затянула изо всех сил. Кровь остановилась.
Серый смотрел на меня мутными от боли глазами.
— Спасибо, доктор. Думал — всё. Думал — капец.
— Молчи. Не дергайся. Жгут держит. Но если дернёшься — сорвёшь.
Я дала ему морфин. Укол в бедро. Он затих. Глаза закрылись. Я сидела рядом, дрожа от холода. Слушала. Наверху — стон. Крик:
— Медик! Медик, сюда! Помогите!
Я узнала голос. Витька. Малышев. Пулемётчик. Выползла из-за опоры, посмотрела. Витька лежал в пятнадцати метрах от моста. Ранен в живот. Руки прижаты к животу. Кровь между пальцами. Он не мог ползти. Слишком тяжело ранен. Я поняла: если не вытащу — умрёт через двадцать минут. Решила попробовать. Выползла из-под моста. Поползла по-пластунски к нему. Три метра. Выстрел. Пуля пробила землю в двадцати сантиметрах от головы. Вторая чиркнула по каске. Я откатилась назад под мост.
Витька увидел меня. Закричал:
— Доктор! Доктор! Не уходи! Я тут! Помоги!
Я крикнула в ответ:
— Я не могу! Снайпер не даёт! Потерпи! Я вытащу тебя, когда стемнеет!
Витька закричал снова:
— Доктор! Больно! Очень больно!
Я зажала уши руками, не могла слушать. Десять минут спустя Витька затих. Больше не кричал, не стонал. Я поняла: он умер. Я сидела в воде, прижавшись к опоре. Плакала. Тихо, чтобы не услышали. Слёзы смешивались с водой реки. Думала: я не смогла. Я не смогла до него доползти. Он звал меня. Он умер, а я… Я ничего не сделала. Месяц до дембеля. Невеста ждёт. Платье купила.
Серый лежал без сознания. Морфин подействовал. Он дышит. Жив. Уже хорошо. Наверху тишина. Бой закончился. Потом далёкий рёв моторов. Последний БТР уходит. Голоса:
— Отход! Всем отход!
Стрельба затихает совсем. Я поняла: рота отступила. Бросила раненых и мёртвых. Нет, не бросила. Не могла эвакуировать под огнём. Но они ушли. Я осталась. Я сидела в воде, не шевелилась, и слушала тишину. Страшную, мёртвую тишину после боя. Только стоны раненых где-то наверху. Редкие, слабые. Кто-то ещё жив.
Время — десять утра. Солнце уже высоко. Жара над ущельем, наверное, под сорок. А здесь, под мостом, в воде — холод. Вода ледяная. Я трясусь. Зубы стучат так, что больно челюсти.
Серый без сознания, морфин держит его, дышит ровно. Жгут на бедре врезался в мясо, нога распухла, синяя. Я знаю: если не ослаблю жгут через час — начнётся гангрена. Но если ослабить — кровь хлынет снова. Я смотрю на него. Девятнадцать лет. Весёлый пацан. Дал мне шоколадку на удачу. Шоколадка сейчас в моём кармане. Тоже промокла.
Наверху тишина. Рота ушла. Я слышала, как моторы завелись, как БТР укатили. Командиры приняли решение: отступить. Не могли эвакуировать раненых под снайперским огнём. Правильное решение. Тактически грамотное. Но они оставили нас. Меня. Серого. И ещё кого-то, кто стонет там, на дороге. Я прижимаюсь к каменной опоре моста. Вслушиваюсь. Тишина. Нет выстрелов. Духи тоже затихли. Наблюдают? Или ушли? Не знаю.
Время ползёт. Десять тридцать. Одиннадцать. Полдень. Первый час в воде — дрожь. Мышцы сводит судорогой. Я шевелю пальцами ног, чтобы кровь шла. Больно. Ледяная вода режет, как ножом. Второй час — онемение. Пальцы не слушаются. Я пытаюсь сжать кулак — не получается. Руки деревянные. Массирую их. Тру ладони Серого. Если остановлюсь — замёрзнем оба.
Третий час — накатила апатия. Хочется просто закрыть глаза, лечь на камни, уснуть. Не надо бороться. Не надо ждать. Просто уснуть. Холод уже не чувствуется. Это плохой знак. Значит, тело отключает системы, готовится умирать. Я заставляю себя шевелиться. Встаю. Приседаю. Раз. Два. Три. До десяти. Снова сажусь. Дрожу. Но кровь немного разогнала. Пошло тепло. Считаю про себя: один, два, три… до ста. Потом снова: один, два, три… Это помогает не думать о холоде. Не думать о смерти. Не думать о Витьке.
Серый стонет, очнулся, открывает глаза.
— Доктор… где все? Почему так тихо?
Я смотрю на него.
— Ушли. Рота ушла.
— Бросили нас?
Я не отвечаю сразу. Потом:
— Не бросили. Не могли эвакуировать под огнём. Вернутся.
— А если не вернутся…
Я молчу. Серый смотрит на своё бедро. Жгут. Кровь. Распухшая нога.
— Доктор, я ноги лишусь.
— Нет. Если доберёмся до госпиталя — спасут.
— А если не доберёмся?
— Доберёмся.
Он закрывает глаза. Я вижу: он не верит. Я лезу в карман разгрузки. Ищу бинт. Пальцы онемели. Не слушаются. Нащупываю что-то мягкое. Шоколадка. Достаю. Серебряная обёртка размокла, расползается. Девочка в платочке улыбается. «Алёнка». Как дома. Разворачиваю. Шоколад мокрый, но целый. Отламываю кусочек. Кладу в рот. Сладкое. Тает на языке. Странное ощущение. Посреди ада, холода, смерти — вкус детства. Даю кусочек Серому. Он жуёт слабо, с трудом глотает, шепчет:
— Спасибо, доктор. Серый сказал — на удачу. Вот и пригодилось.
Он усмехается слабо.
— Не помогло Витьке.
— Не помогло.
Я замолкаю. Он прав. Я достаю флягу, набираю воду, пью воду из реки. Холодная, чистая. Даю ему. Он делает глоток, кашляет.
— Холодная зараза. Горная, чистая.
Он усмехается слабо.
— Ну, хоть не сдохнем от жажды.
Касаюсь крестика под гимнастёркой. Серебряного. От матери. Она дала перед отъездом. Сказала: «Бог защитит». Вот и думаю: где он сейчас, этот Бог? Почему не защитил Витьку? Почему не защитил десятерых? Потом… или защитил меня. Я упала под мост. Не разбилась. Не утонула. Случайность или… Не нахожу ответа. Но крестик не снимаю.
Время — четырнадцать ноль-ноль. День. Я ослабляю жгут на две минуты. Кровь идёт. Несильно. Снова затягиваю. Серый морщится, но не кричит. Серый дремлет. Открывает глаза. Смотрит на меня.
— Доктор. Что?
Он шепчет. Голос слабый.
— Мама… скажи маме, что я не трус. Я пытался.
Я смотрю на него жёстко.
— Сам скажешь, когда домой вернёшься. Молчи сейчас.
— А если не вернусь?
— Вернёшься. Я не дам тебе сдохнуть здесь. Слышишь? Не дам.
Он смотрит на меня. Кивает. Закрывает глаза. Я обнимаю его. Согреваю своим телом. Он дрожит. Я тоже дрожу. Но вместе гораздо теплее. Я смотрю на дорогу. Вижу: два бойца лежат в десяти-двенадцати метрах от моста. Один не шевелится, но дышит — грудь поднимается, контуженный. Второй шевелит рукой, ранен, но жив. Я думаю: если дождусь темноты — успею их вытащить. Решаю: жду ночи.
Время ползёт. Пятнадцать ноль-ноль. Солнце. Солнце клонится к закату. Тени удлиняются. Жара спадает. Четвёртый час в воде. Губы синие. Ногти фиолетовые. Я шевелю пальцами. Больно. Но надо. Если перестану — отморожу. Пятый час. Дрожь переходит в конвульсии. Тело трясётся так сильно, что я не могу держать флягу. Расплёскиваю воду. Пью прямо из реки. Опускаю лицо, глотаю. Холодное, обжигает горло. Шестой час. Я уже не чувствую ног. Встаю — падаю. Ноги не держат. Сажусь обратно. Массирую бёдра. Больно. Но чувствительность возвращается. Семнадцать ноль-ноль. Восемнадцать ноль-ноль. Солнце садится. Небо краснеет. Потом сиреневое. Потом тёмное. Наступает ночь. Я жду ещё час. Девятнадцать ноль-ноль. Ещё час. Двадцать ноль-ноль. Темнота почти полная. Здесь рано темнеет. Луна за облаками. Не видно дальше двух метров.
Я говорю Серому:
— Жди здесь. Не двигайся. Я вернусь.
Он хватает меня за руку.
— Доктор, не ходи. Убьют. Там двое.
— Я должна.
Он отпускает. Смотрит на меня. Молчит.
Я выползаю из-под моста. Ползу по-пластунски к первому раненому. Десять метров. Медленно. Каждое движение осторожно. Камни царапают локти. Я не чувствую боли. Только страх. Пятнадцать минут. Доползла. Боец без сознания. Сокол. Андрей Соколов. Двадцать лет. Тот, что читал Пушкина. Проверяю пульс. Слабый. Есть. Проверяю раны. Нет крови. Контузия. Взрывная волна. Книжка выпала из кармана его разгрузки. Лежит в пыли рядом. «Евгений Онегин». Корешок потрёпанный, страницы помяты. Я смотрю на неё. Не поднимаю. Некогда. Но запоминаю.
Я хватаю его за воротник гимнастёрки. Тяну к мосту. Он весит килограммов восемьдесят пять, с бронежилетом — сто. Я вешу шестьдесят, тащу. Каждый метр — мучение. Руки горят, спина трещит. Дышу тяжело, хрипло. Останавливаюсь каждые два метра. Отдыхаю, тяну дальше. Двадцать минут. Затащила его под мост. Положила рядом с Серым. Он дышит. Жив. Отдыхаю пять минут. Снова пью воду из реки. Холодная, чистая. Руки дрожат так, что не могу поднести флягу ко рту. Расплёскиваю половину. Снова выползаю. Ползу к второму раненому. Он ближе. Метров восемь. Десять минут. Доползла. Боец ранен в плечо. Волк. Дмитрий Волков. Двадцать два года. Ефрейтор. Жёсткий. Опытный. Восемь месяцев в Афгане. Сознание спутано. Он смотрит на меня, не узнаёт. Шепчет:
— Мама, мама… я домой хочу.
Я прижимаю ладонь к его губам.
— Тихо, тихо, боец. Я тебя вытащу.
Наконец он фокусирует взгляд, узнаёт.
— Доктор… думал, все сдохли. Ты одна жива?
— Не одна. Нас трое. Молчи сейчас. Духи рядом.
Волк кивает. Помогает. Цепляется за камни. Подтягивается. Легче, чем с Соколом. Пятнадцать минут. Мы под мостом. Четверо: я, Серый, Сокол, Волк. Я накладываю повязку на плечо Волка. Рана неглубокая. Пуля прошла сквозь мышцу. Даю морфин. Он затихает. Шепчет:
— Спасибо, что не бросила.
Я киваю, не отвечаю, сижу, дрожу, обнимаю колени, смотрю в темноту. Думаю: три жизни. Я спасла три жизни. Но я никак не могу забыть Витьку.