Время — двадцать три ноль-ноль. Глубокая ночь. Слышу: голоса. Говорят на дари. Афганский язык. Смех. Лязг оружия. Духи. Идут по дороге. Я замираю. Шепчу раненым:
— Тихо. Ни звука.
Серый открывает глаза, смотрит на меня, понимает, молчит. Сокол без сознания — не проблема. Волк дрожит — холод собачий, страх. Он начинает дышать громче. Я зажимаю ему рот рукой. Духи идут по дороге. Я слышу: шаги, голоса, смех. Они обшаривают трупы, забирают оружие, патроны, сапоги, часы. Один останавливается на мосту, прямо над нами. Свет фонаря. Луч скользит по воде. Зацепляет обломки брезента, ветки, кучу мусора. Останавливается на куче мусора. Я не дышу. Волк рядом дрожит.
Я сжимаю ему рот сильнее. Он мычит сквозь мою руку. Дух смотрит. Пять секунд. Десять. Говорит что-то товарищу на дари. Не разобрать. Интонация насмешливая. Второй дух подходит к краю моста, светит фонарём вниз. Луч скользит по воде. Останавливается на опоре моста, в полуметре от меня. Я зажмурила глаза, не дышу. Думаю: сейчас увидит. Сейчас. Дух говорит что-то, смеётся. Фонарь гаснет. Первый дух расстёгивает штаны, мочится в реку. Струя падает в воду в двух метрах от меня. Я закрываю глаза, не дышу. Слышу, как моча шлёпает по воде. Запах. Дух застёгивает штаны, говорит что-то товарищу. Смеются оба. Шаги удаляются, голоса затихают. Тишина. Я выдыхаю, убираю руку с рта Волка.
— Они ушли?
— Да, ушли.
— Мы выжили?
— Пока да.
Волк закрывает глаза, дрожит. Я обнимаю его, согреваю. Сокол рядом, дышит, без сознания. Серый стонет, открывает глаза.
— Доктор, холодно. Очень холодно.
— Потерпи. Скоро рассвет. Вернутся за нами.
— А если не вернутся?
Я не отвечаю.
Время — два ночи. Темнота. Холод. Четверо под мостом: трое раненых, одна медик. Я думаю: что делать? Ждать? Идти? Идти некуда. Асадабад — сорок километров, через горы, ночью, с тремя ранеными. Невозможно. Ждать. Я жду.
Время — четыре утра. Предрассветный холод. Самое холодное время суток. Температура упала до десяти градусов. У воды ещё холоднее. Седьмой час в воде. Я дрожу так, что не могу держать руки неподвижно. Серый дрожит. Волк дрожит. Сокол без сознания, но его тело трясётся. Я обнимаю их по очереди. Согреваю. Сама замерзаю. Но они хуже. Ранены. Ослаблены.
Серый шепчет:
— Доктор, я не чувствую ногу.
Я смотрю на жгут. Он врезался в кожу. Нога синяя, холодная. Ослабляю жгут. Кровь идёт. Слабо. Затягиваю снова.
— Больно? — спрашиваю.
— Нет. Ничего не чувствую.
Это плохо. Значит, нервы повреждены. Или кровообращение нарушено. Я не говорю ему этого.
Восьмой час в воде. Тело отключается. Я не чувствую рук, не чувствую ног. Только холод. Всепоглощающий. Ледяной. Хочется лечь, закрыть глаза, уснуть. Я заставляю себя встать. Ноги подкашиваются. Падаю. Встаю снова. Приседаю. Раз, два, три. Считаю. Один, два, три… до ста. Если перестану считать — засну. Если засну — умру.
Время — пять тридцать. Рассвет близко. Небо светлеет. Из чёрного — в тёмно-синее. Из тёмно-синего — в серое. Я слышу: звук в небе. Вертолёты. Два. Ми-24 и Ми-8. Боевой и транспортный. Они пролетают над ущельем. Низко. Я вижу их силуэты на фоне неба. Они садятся на дороге. Рёв моторов. Пыль столбом. Десантники выпрыгивают. Прочёсывают местность. Я кричу из-под моста:
— Здесь! Под мостом! Раненые!
Голос хриплый, слабый, но они слышат. Два десантника спускаются. Вижу их лица. Молодые, испуганные.
— Смотрят на нас! — говорит один. — Четверо. Трое раненых, одна медик.
Они вытаскивают нас из воды, поднимают наверх. Я вижу дорогу. Горят обломки БТР. Чёрный дым. Тела на асфальте, накрыты брезентом. Десять человек. Витька среди них. Я знаю.
Меня ведут к вертолёту, усаживают на носилки, укутывают в одеяло. Я дрожу, зубы стучат. Медик — майор, мужчина лет сорока — осматривает меня.
— Лейтенант, вы молодец. Спасли троих.
Я молчу.
— Вы герой, — говорит он.
— Нет, — отвечаю я.
Он смотрит на меня, не понимает.
— Вы же спасли три жизни под огнём противника. Это подвиг.
Я смотрю на брезент, на тела.
— Я не спасла этих десятерых.
Майор молчит, потом кивает.
— Вы не могли спасти всех.
— А Витьку я могла.
— Кто?
— Малышев. Сержант. Пулемётчик. Лежал в пятнадцати метрах. Звал меня. Я не доползла. Снайпер не дал. Месяц до дембеля. Невеста ждала. Платье купила.
Майор вздыхает.
— Лейтенант, вы сделали всё, что могли.
Я не отвечаю. Вертолёт взлетает. Рёв. Вибрация. Я лежу на носилках, смотрю в потолок. Думаю о Витьке, как он кричал: «Доктор, не уходи!» Как я откатилась под мост, как он затих. Я закрываю глаза, вижу его лицо, слышу его голос, не могу забыть.
Вертолёт летит полчаса. Садится на базе в Джелалабаде. Меня везут в госпиталь. Кладут на койку. Врач осматривает. Лёгкая контузия. Переохлаждение, порезы. Ничего серьёзного. Три дня постельного режима. Я киваю. Серого оперируют. Ногу спасли. Кость собрали на пластинах. Комиссуют через месяц. Домой. Сокола кладут в палату. Контузия средней тяжести. Через неделю очнётся. Память вернётся частично. Волка лечат. Плечо зашивают. Через два месяца вернётся в строй. Три жизни спасены. Десять жизней потеряны.
Я лежу в палате, смотрю в потолок. Считаю. Батя. Громов. Пуля в голову. Мгновенно. Водитель головного БТР. Не знала имени. Взрыв. Мгновенно. Водитель среднего БТР. Снайперская пуля. Мгновенно. Витька. Малышев. Живот. Кровопотеря. Двадцать минут. Ещё шестеро. Не знала их имён. Видела только тела под брезентом. Десять. Треть роты. Каждый третий не вернулся. Я закрываю глаза. Вижу Витьку. Слышу: «Доктор, больно, очень больно». Открываю глаза. Темнота в палате. Тишина. Я не сплю.
Через неделю меня вызывают к командиру базы. Полковник. Седой, усталый.
— Лейтенант Ковалева, — говорит он. — Вы представлены к награде. Орден Красной Звезды. За спасение товарищей под огнём противника.
Я стою по стойке «смирно». Молчу.
— Вы спасли три жизни, — продолжает он. — Это достойно уважения.
— Товарищ полковник, разрешите задать вопрос?
— Разрешаю.
— Почему рота отступила?
Он смотрит на меня долго. Потом:
— Потому что иначе погибли бы все. Снайпер контролировал дорогу. Эвакуация раненых была невозможна. Командир принял решение отступить. Вызвать подкрепление. Вернуться утром. Правильное решение.
— Правильное, — повторяю я.
— Да.
Я молчу.
— Вы не согласны, лейтенант?
— Я не знаю, товарищ полковник. Я не командир.
Он вздыхает.
— Война — это выбор. Иногда выбор между плохим, ужасным и ещё хуже. Командир выбрал плохое — потерять десять человек, а не ужасное — потерять всех.
Я киваю.
— Свободна, лейтенант.
Я поворачиваюсь, ухожу.
Через месяц мне вручают орден. Красная звезда на красной ленте. Я стою в строю. Полковник цепляет орден на грудь. Бойцы аплодируют. Серый на костылях. Хлопает, улыбается. Сокол стоит рядом. Бледный, худой. Контузия не прошла до конца. Но он жив. Волк справа. Рука на перевязи. Кивает мне. Я смотрю на них. Три жизни. Потом смотрю в сторону. Там, где стоят цинковые гробы. Десять. Думаю: я не заслужила этот орден. Но я не говорю этого вслух.
Ночью я вижу сон. Витька лежит на дороге. Смотрит на меня. Руки прижаты к животу, кровь между пальцами. Спрашивает: «Почему ты не пришла?» Я просыпаюсь, сижу на койке, дрожу — не от холода, а от страха. Этот сон теперь будет сниться мне каждую ночь?
Прошло три недели. Меня выписали из госпиталя. Контузия прошла. Порезы зажили. Переохлаждение в норме. Даже насморка нет. Врач сказал: можете возвращаться к службе. Я кивнула. Вернулась в медсанчасть. Операционная, перевязочная, раненые каждый день. Я работала. Молча. Чётко. Сосредоточенно. Вот что заметила: бойцы стали смотреть на меня по-другому. Раньше — недоверие. Баба в армии. Хоть и медик. Теперь — уважение. Она спасла троих под огнём. Она своя.
Серого комиссовали. Он уехал домой через месяц. Перед отъездом зашёл попрощаться. Пришёл на костылях.
— Доктор, спасибо, — сказал он. — Врачи говорят, нога срастётся. Буду хромать, но ходить буду.
Я кивнула.
— Береги себя, Серый.
Он протянул руку. Я пожала.
— Ты настоящий боец, доктор. Не забывай этого.
Я смотрела, как он уходит. Опять думала о Витьке, но уже не плакала. Слёз больше не было.
Через месяц пришёл новый приказ. Конвой. Снова до Асадабада. Та же дорога. Тот же мост. Начальник медсанчасти вызвал меня.
— Лейтенант, нужен медик в конвой. Вы готовы?
Я посмотрела на него.
— Готова.
— Вы уверены? После того моста можете отказаться. Никто не осудит.
— Готова, товарищ майор.
Он кивнул.
— Завтра в шесть утра. Будьте готовы.
Я вышла. Пошла проверять сумку. Жгуты, бинты, морфин, перекись, шприцы. Всё на месте. Теперь руки не дрожали. Ночью я не спала, но не от страха. Просто лежала, смотрела в потолок. Думала о мосте, о Витьке. О том, что завтра снова поеду той дорогой. Витька снился каждую ночь. Лежал на асфальте, смотрел на меня. Руки на животе, кровь. Спрашивал: «Почему ты не пришла?» Я просыпалась, сидела на койке, смотрела в темноту. Сегодня я не видела его во сне. Не спала вообще.
Утро. Шесть утра. База. Три БТР. Новый командир. Капитан Зайцев. Тридцать пять лет. Опытный. Жёсткий. Он подошёл ко мне.
— Лейтенант, слышал о вас. Говорят, вы троих вытащили из-под моста.
— Так точно.
— Хорошая работа. Сегодня будьте так же эффективны. Вопросы?
— Никак нет.
— По машинам!
Я залезла в БТР. Десантники внутри. Незнакомые лица. Новые бойцы. Смотрят на меня с уважением. Знают, кто я. Один, рядовой, девятнадцать лет, протянул шоколадку.
— На удачу, доктор.
Я взяла. Спрятала в карман. Серебряный крестик на шее обжёг кожу, как тогда. Колонна тронулась. Грохот гусениц, тряска, пыль, жара. Я сидела молча, держала сумку на коленях, смотрела в стену БТР. Думала: если снова засада — я не отступлю, не спрячусь под мостом. Я вытащу их, всех, кого смогу.
Время — восемь тридцать. Колонна подъехала к мосту. Водитель по радио:
— Мост впереди!
Капитан Зайцев:
— Всем быть на чеку!
БТР замедлился. Я напряглась. Тишина. Колонна проехала мост. Ничего. Я выдохнула. Мы проехали ещё пять километров. Потом взрыв. Головной БТР подорвался. Не на мосту, в узком ущелье. Фугас. Ударная волна. Я ударилась головой о стену. Звон в ушах. Но не так сильно, как в первый раз. Я уже знала, чего ожидать. Снайперский огонь. РПГ. Пулемёт ДШК. Засада. Капитан Зайцев:
— Выходим! Все! Наружу!
Я выпрыгнула, упала, встала, огляделась. Головной БТР горит. Средний и замыкающий целы. Бойцы выскакивают, залегают, отстреливаются. Пули свистят. Я бегу к укрытию. Большой валун справа от дороги. Прыгаю за него. Слышу крик:
— Медик! Медик, сюда!
Смотрю. Боец лежит в десяти метрах. Ранен в ногу. Кровь хлещет. Снайпер стреляет. Пули выбивают камни рядом с ним. Я не колеблюсь. Выбегаю из-за валуна. Бегу к нему. Низко. Зигзагом. Выстрел. Пуля чиркает по каске. Ещё выстрел. Мимо. Добегаю. Падаю рядом с бойцом. Хватаю его за разгрузку. Тащу к валуну. Снайпер стреляет. Пули рядом. Я тащу. Не останавливаюсь. Затаскиваю его за валун. Смотрю на рану. Артерия. Кровь фонтаном. Достаю жгут, накладываю, затягиваю. Кровь останавливается. Боец смотрит на меня.
— Спасибо, доктор.
— Молчи.
Даю морфин. Он затихает. Огонь не стихает. Автоматные очереди, взрывы, крики. Капитан Зайцев орёт команды:
— Подавить пулемёт на высоте! Волков, дай очередь!
Пулемётчик строчит. ПКМ. Длинные очереди. Я смотрю из-за валуна. Вижу: ещё двое раненых. Один ползёт к укрытию, второй лежит неподвижно. Я выбегаю снова. Бегу к ползущему. Хватаю за лямки, тащу обратно. Снайпер стреляет. Я не останавливаюсь. Затаскиваю второго за валун. Ранен в плечо. Некритично. Накладываю повязку. Он кивает.
— Ты нормальная, доктор, — говорит он.
Я не отвечаю. Третий раненый лежит в двадцати метрах. Не движется. Я смотрю на него. Думаю о Витьке. О том, как не доползла. Решаю: сейчас доползу. Выползаю из-за валуна. Ползу по-пластунски. Снайпер стреляет. Пули рядом. Одна пробивает землю в пятнадцати сантиметрах от головы. Вторая ещё ближе. Я ползу дальше. Десять метров. Пять. Три. Граната РПГ попадает в землю слева. Метрах в трёх. Взрыв. Ударная волна швыряет меня вперёд. Голова ударяется о камень. Звон в ушах. Острый, режущий. Кровь из носа. Контузия. Второй раз. Я лежу. Не могу встать. Голова кружится. Тошнота. Заставляю себя. Встаю на четвереньки. Ползу дальше. Два метра. Доползла. Боец без сознания. Ранен в живот. Руки на животе. Кровь. Как у Витьки. Я вижу Витьку. Но это не он. Проверяю пульс. Есть. Слабый. Хватаю за воротник. Тащу назад. Снайпер бьёт по мне. Пули рядом. Одна пробивает рукав гимнастёрки. Царапает руку. Кровь. Горячая. Больно. Я не останавливаюсь. Боец хрипит. Открывает глаза. Смотрит на меня.
— Брось меня. Не успеешь. Убьют тебя.
Я смотрю на него. Мой голос жёсткий, холодный:
— Заткнись. Я не бросаю своих.
Тащу дальше. Двадцать метров до валуна. Пятнадцать. Десять. Капитан Зайцев кричит:
— Доктор, назад! Сейчас накроют!
Я не слушаю. Тащу. Ещё пять метров. Снайпер стреляет. Пуля попадает в землю рядом с моей ногой. Земля взрывается. Осколки камня режут щеку. Кровь. Я не останавливаюсь. Затаскиваю бойца за валун. Осматриваю рану. Тяжёлая. Кишки вываливаются, как у Витьки. Но я не паникую. Достаю бинты, прижимаю кишки, фиксирую. Жгут на живот не наложишь, но можно остановить кровь временно. Даю морфин. Много, чтобы не чувствовал боли. Он открывает глаза.
— Доктор, я жить буду?
— Будешь. Потерпи.
Он кивает, закрывает глаза. Я сижу рядом. Кровь из носа течёт на гимнастёрку. Рука горит. Звон в ушах не проходит. Контузия. Но я не дрожу. Бой длится ещё пятнадцать минут. Потом приходит подкрепление. Два вертолёта. Ми-24 накрывает высоту ракетами. Духи отступают. Эвакуация. Раненых грузят в Ми-8. Я лечу с ними. Четверо. Все живы. В вертолёте я сижу на полу, держу руку на ране бойца с животом. Кровь просачивается сквозь пальцы, но медленно. Я держу.
Медик — тот же майор, что месяц назад — смотрит на меня.
— Лейтенант, вам нужна помощь. У вас контузия, кровь из носа.
— Потом. Сначала он…
Майор кивает, не спорит. Я смотрю на бойца. Он дышит. Слабо, но дышит. Опять мысли о Витьке. О том, как не смогла его вытащить. О том, как он умирал в пятнадцати метрах от меня. Сегодня я вытащила другого. С такой же раной. Хоть это и не искупает вину, но это уже что-то.
Вертолёт садится. База. Госпиталь. Раненых везут в операционную. Меня усаживают на койку. Медик осматривает руку. Рана поверхностная. Царапина. Зашивать не надо. Обрабатывает. Бинтует. Проверяет контузию. Светит фонариком в глаза. Зрачки реагируют. Лёгкая контузия. Звон в ушах пройдёт через пару дней. Отдыхайте. Я киваю.
Хирург выходит из операционной через час. Подходит ко мне.
— Лейтенант, хорошая работа. Вы остановили кровь вовремя. Он выживет.
Я киваю. Молчу.
— Вы спасли четверых сегодня, — говорит он. — Молодец.
Я смотрю в сторону. Не отвечаю. Капитан Зайцев заходит.
— Лейтенант, вы безумная. Доползли до раненого под снайперским огнём. Вас могли убить.
— Не убили.
— Повезло.
— Может быть.
Он смотрит на меня.
— Слышал, что в прошлый раз вы не смогли вытащить одного бойца — Малышева.
Я молчу.
— Сегодня вытащили, — говорит он, — с такой же раной.
Я киваю.
— Поздравляю, — говорит он и уходит.
Я сижу на койке, смотрю в пол, думаю о Витьке. Я не спасла его, но сегодня спасла другого. Это не искупает мою вину и никогда не искупит, но это уже что-то. Иду в палату, ложусь, закрываю глаза. Витька не снится. Утром меня выписывают, возвращаюсь в медсанчасть. Работаю. Перевязки, операции, раненые. Через неделю — новый конвой. Я иду. Вытаскиваю двоих. Через две недели — ещё конвой. Засада. Троих. Через месяц — ещё. Пятерых. Бойцы называют меня по-другому теперь. Не «доктор». «Железная». «Железная идёт — выживешь», говорят они. Я не отвечаю. Работаю. Молча. Чётко. Каждый раненый, которого я вытаскиваю, — это Витька. Каждый раз я пытаюсь исправить ту ошибку, но ошибку не исправить. Витька стал сниться реже — раз в неделю, потом раз в месяц, но не исчезает.
---
Прошло три месяца после второго конвоя. Я сижу в медсанчасти, пью чай, смотрю в окно. За окном — горы, пыль, солнце. Заходит командир медсанчасти.
— Лейтенант, завтра конвой. Нужен медик.
Я киваю.
— Готова.
Он смотрит на меня.
— Вы не устали?
— Нет.
— Уверены?
— Да.
Он кивает. Уходит. Я допиваю чай. Встаю. Иду проверять сумку. Жгуты, бинты, морфин, перекись, шприцы. Всё на месте. Руки не дрожат. Ночью я не сплю. Лежу на койке, смотрю в потолок. Думаю о Витьке и о Сером, и о Соколе, и о Волке. Обо всех, кого вытащила после моста. Думаю: я не спасла десятерых, но спасла этих. Справедливо ли это? Не знаю. Но я продолжаю. Потому что остановиться — значит предать тех, кого спасла. Они живут благодаря мне. И этого может быть достаточно. Может быть.
Утро. Шесть утра. База. Три БТР. Я залезаю в средний. Десантники внутри. Знакомые лица. Мы ходили вместе в три конвоя. Они знают меня. Доверяют. Один протягивает шоколадку.
— На удачу, Железная.
Я беру. Усмехаюсь.
— Спасибо.
Он хлопает меня по плечу.
— С тобой не страшно.
Я не отвечаю. Колонна трогается. Грохот гусениц, тряска, пыль. Всё как всегда. Я сижу молча. Держу сумку на коленях. Смотрю в щель для стрельбы. Горы, ущелье, дорога. Где-то там мост, под которым я сидела восемь часов в ледяной воде, где умер Витька. Я не боюсь моста больше. Я не боюсь войны. Я боюсь только одного — не успеть. Не успеть дотащить раненого, не успеть остановить кровь, не успеть спасти. Но я буду пытаться. Каждый раз. Потому что я медик. И мой долг — спасать.
Впереди грохот, взрыв, засада. Командир кричит:
— Выходим!
Я выпрыгиваю, бегу к укрытию, слышу крик:
— Медик! Медик, сюда!
Я бегу. Не колеблюсь. Не отступаю. Снайпер стреляет. Пули рядом. Я бегу. Падаю рядом с раненым. Хватаю за разгрузку. Тащу. Пули свистят. Я тащу. Не останавливаюсь. Затаскиваю за валун. Осматриваю рану. Накладываю жгут. Боец смотрит на меня.
— Спасибо, Железная.
Я киваю, даю морфин, смотрю на дорогу, вижу ещё двоих, встаю, бегу снова. Война не закончится для меня никогда — ни здесь, ни дома. Витька будет сниться всегда, но я продолжу идти. Потому что остановиться — значит предать тех, кого спасла.
Бой бушует. Грохот. Крики. Дым. Я ползу к раненому. Хватаю. Тащу. Пули рядом. Я тащу. Не останавливаюсь. Потому что я медик. И мой долг — спасать.
Вертолёт идёт на посадку. Рёв лопастей. Пыль столбом. Бой затихает. Я стою над раненым. Держу руку на ране. Кровь просачивается сквозь пальцы. Медленно. Я держу. Вертолёт садится. Десантники бегут с носилками. Я встаю. Поднимаю носилки за край. Иду к вертолёту. Ноги тяжёлые. Руки дрожат. Не от страха. От усталости. Но я иду. Потому что я медик. И мой долг — спасать.