— Где деньги на страховку машины? Ты купил своей маме огромный телевизор, потому что у неё плохое зрение? А если мы попадем в аварию, платить будет твоя мама? Ты рискуешь нашим семейным бюджетом ради подарка! Забирай телевизор и вези его обратно, мне плевать, что она расстроится! — возмущалась жена, глядя на пустой счет в банковском приложении.
Татьяна стояла в узком коридоре, прижатая спиной к вешалке с куртками. Путь в комнату ей преграждала монструозная картонная коробка, занимавшая почти всё свободное пространство. Глянцевый картон блестел под потолочной лампой, хвастливо демонстрируя цифры диагонали и яркие логотипы технологий улучшения изображения. Коробка пахла складом, пылью и дорогой глупостью.
Алексей стоял по ту сторону этой картонной баррикады, небрежно опираясь локтем на верхний край упаковки, словно капитан на мостике корабля. На его лице не было и тени раскаяния — только самодовольная ухмылка человека, совершившего, по его мнению, благородный поступок. Он медленно стянул с себя ботинок, упираясь пяткой в носок другой ноги, и посмотрел на жену, как на капризного ребенка, не понимающего очевидных вещей.
— Тань, не начинай, а? — лениво протянул он, наконец освобождаясь от обуви. — Ты драматизируешь на ровном месте. Какой риск? Какая авария? Я за рулем пятнадцать лет. У меня стаж безаварийной езды больше, чем у тебя трудовой. Эти страховщики просто воздух продают, а ты ведешься, как школьница. Деньги должны работать на комфорт, а не лежать мертвым грузом на счетах страховых компаний.
— Они лежали не мертвым грузом, Леша! — Татьяна шагнула вперед, уперев палец в грудь мужа через коробку, но тот лишь поморщился и отстранился. — Это был целевой счет. «КАСКО и ОСАГО». Там так и написано! Завтра двенадцатое число. Полис заканчивается в полночь. Ты понимаешь, что с завтрашнего дня мы выезжаем на дорогу на птичьих правах? Любой камень в лобовое, любой дурак, который въедет нам в бампер на парковке — и мы попадаем на сотни тысяч. Ты видел цены на запчасти? Ты видел, сколько стоит фара на нашу машину?
Алексей закатил глаза, всем своим видом показывая, как ему скучно слушать эти приземленные, мещанские рассуждения. Он похлопал ладонью по глянцевому боку коробки, словно по холке любимого коня.
— Фара, бампер... Железки это всё. А у матери катаракта прогрессирует, ты забыла? Она вчера жаловалась, что в своем старом «ящике» даже лица ведущих в новостях не различает. Одно мутное пятно. Человеку радость нужна, эмоции. А тут — 4К, OLED, цвета как в жизни. Я включил его в магазине для проверки — там картинка такая, что закачаешься. Мать хоть мир увидит в нормальном качестве на старости лет. Неужели тебе для пожилого человека жалко?
— Мне не жалко, Леша. Мне страшно, — голос Татьяны стал жестче, холоднее. — Если ты такой богатый и щедрый сын, заработай и купи. С премии, с подработки, с чего угодно. Но не воруй деньги из семейной безопасности. Ты выгреб всё под чистую. Там было восемьдесят пять тысяч. Эта коробка стоит восемьдесят пять тысяч?
— Восемьдесят две, если быть точным. Плюс доставка и расширенная гарантия, — Алексей довольно кивнул, пропуская мимо ушей слово «воровство». — И это еще по акции урвал, так он сотку стоит. Ты должна гордиться, что у тебя муж умеет выгодные предложения находить. А страховка... ну, купим ОСАГО с зарплаты через две недели. А КАСКО вообще для лохов придумали, я считаю. Ездить надо уметь, вот и вся страховка.
Татьяна смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает темная, тяжелая злость. Это была не просто безответственность, это было тотальное пренебрежение реальностью. Он стоял перед ней — взрослый, сорокалетний мужчина — и рассуждал как подросток, которому дали покататься на папиной машине. Он искренне верил, что его водительское мастерство — это магический щит, отменяющий физику и случайности на дороге.
— Через две недели? — переспросила она, чеканя каждое слово. — Ты предлагаешь мне две недели ездить на работу и возить детей в школу, зная, что если в меня влетит какой-нибудь таксист без страховки, мы будем чинить машину за свой счет? Или если угонят? Ты об этом подумал? У нас нет свободных трех миллионов на новую машину, Леша. У нас даже на фару теперь нет.
— Ой, ну хватит нагнетать! — Алексей резко оттолкнулся от коробки, отчего та опасно качнулась в сторону Татьяны. — «Угонят, разобьют»... Ты мыслишь негативно, вот и притягиваешь всякое дерьмо. Расслабься. Мать ждет, я обещал сегодня привезти и настроить. Она уже пирогов напекла, соседям, небось, растрепала. Я не буду выглядеть перед ней идиотом, который подарок назад забирает, потому что жена за копейку удавится.
Он попытался протиснуться мимо коробки в кухню, задев Татьяну плечом. Это было грубое, бесцеремонное движение хозяина жизни, которому мешают мелкие, досадные препятствия.
— Ты никуда это не повезешь, — тихо сказала Татьяна, не двигаясь с места.
— Что? — он остановился и обернулся, нахмурив брови.
— Я сказала: этот телевизор останется здесь, в коридоре. Пока ты не вернешь деньги на счет. Или пока не продашь свою почку. Мне все равно. Машина завтра из гаража не выедет без полиса. А значит, и ты на работу пешком пойдешь.
— Ты мне условия не ставь, — прошипел Алексей, и его лицо начало наливаться некрасивой краснотой. — Я глава семьи, я решил, что матери это нужнее. А машина постоит, не развалится. И вообще, дай пройти, я пить хочу. Горло пересохло от твоего зудежа.
Он снова толкнул её, на этот раз сильнее, отпихивая с прохода, и скрылся в дверном проеме кухни. Татьяна осталась стоять в полумраке коридора, наедине с огромной коробкой, на которой счастливая семья с рекламной картинки смотрела какой-то фильм. Улыбки у них были белоснежные, искусственные, насквозь фальшивые. Точно такие же, как уверенность её мужа в том, что всё обойдется. Она провела ладонью по гладкому картону. Холодный. Тяжелый. Неподъемный. Как и проблема, которую Алексей только что сгрузил на её плечи.
Татьяна вошла в кухню следом за мужем. Воздух здесь казался спертым, тяжелым, словно перед грозой. Алексей уже хозяйничал у столешницы: с громким стуком поставил чайник на подставку, достал свою любимую большую кружку с надписью «Босс» и неторопливо, с нарочитой тщательностью выбирал чайный пакетик. Каждое его движение, плавное и уверенное, кричало о том, что он здесь главный, а её слова — лишь назойливое жужжание мухи, от которой хочется отмахнуться.
Она села на стул напротив, сцепив пальцы в замок так, что костяшки побелели. Ей нужно было достучаться до него. Не эмоциями, не криком — цифрами.
— Леша, сядь и послушай меня, — голос Татьяны дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Ты вообще представляешь, сколько стоят запчасти на нашу машину? Ты хоть раз открывал каталог?
Алексей шумно отхлебнул чай, даже не взглянув на неё. Он развернул конфету, шурша оберткой так громко, как только мог.
— Опять ты за своё? — он поморщился, словно у него заболел зуб. — Тань, ты становишься невыносимой. Скучной. Мы живем один раз. Мать попросила — я сделал. Что я, должен был ей «Рубин» с кинескопом притащить?
— При чем тут «Рубин»? — Татьяна подалась вперед. — Ты купил топовую модель. Флагман. Зачем пенсионерке функции, которыми она даже пользоваться не умеет? Смарт-ТВ, голосовое управление, 120 герц... Она новости смотрит и сериалы по «России-1»! А мы из-за этого твоего широкого жеста остались с голой задницей на дороге.
— Зато перед людьми не стыдно, — буркнул Алексей, прожевывая конфету. — Завтра тетка Наташа придет, соседки заглянут. Что бы они сказали, если бы увидели какой-нибудь китайский ноунейм? Что сын на матери экономит? Нет уж. У моей мамы должно быть всё самое лучшее. Пусть видят, что я о ней забочусь.
Татьяна смотрела на него, и холодное понимание просачивалось в душу: дело было вовсе не в плохом зрении свекрови. Дело было в его тщеславии. Он купил не телевизор, он купил себе статус хорошего сына за счет безопасности собственной жены и детей. Ему было плевать, увидит ли мама детали в сериале, ему было важно, чтобы тетя Наташа цокнула языком и сказала: «Какой у тебя, Петровна, Лешка молодец».
— То есть тебе важнее мнение соседок, чем то, что будет с нами? — тихо спросила она. — Леша, одна матричная фара на нашу машину стоит сто двадцать тысяч. Сто двадцать! Бампер с датчиками парковки и радаром — еще восемьдесят. Если ты, такой великий водитель, просто поцарапаешь кого-то на парковке — ладно, ОСАГО покроет, если мы его купим. А если в нас въедет какой-нибудь самокатчик? Или камень прилетит? Или град? Мы будем платить сами. Из чего? Мы кредит за квартиру платим, у нас кружки у детей. Ты готов влезть в долги на полмиллиона ради того, чтобы пустить пыль в глаза тете Наташе?
Алексей с грохотом опустил кружку на стол. Чай выплеснулся на клеенку темной лужицей.
— Да что ты каркаешь?! — рявкнул он, и его лицо исказила гримаса раздражения. — «Въедут, поцарапают, град»... Ты параноик, Таня! Лечиться надо! Я пятнадцать лет за рулем. Я ситуацию на дороге контролирую лучше, чем ты свои расходы. У меня реакция, у меня опыт! Я не попадаю в аварии, понятно тебе? Это удел таких куриц, как ты, которые в зеркала не смотрят. А со мной ничего не случится.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, всем видом излучая оскорбленное величие.
— Ты просто жадная, — выплюнул он, глядя ей прямо в глаза. — Тебе жалко денег на мою мать. Признайся честно. Ты всегда её недолюбливала. Вот и бесишься, что я ей дорогой подарок сделал. А прикрываешься какой-то мифической аварией. Фу, Тань. Мерзко это.
Татьяна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Логика бессильна против самовлюбленности. Он не слышал её аргументов, он слышал только угрозу своему эго. Он сидел перед ней — взрослый мужик, отец двоих детей — и вел себя как обиженный подросток, который украл деньги из родительского кошелька и теперь обвиняет родителей в жадности.
— Жадная? — переспросила она шепотом. — Я хожу в пуховике, которому четыре года, чтобы мы могли откладывать. Я не покупаю себе косметику, я стригусь у стажеров. Мы копили эти деньги три месяца, Леша. По копейке. Чтобы спать спокойно. А ты... ты просто взял и спустил всё в унитаз ради понтов. Ты не водитель-ас, ты игрок. Ты поставил на кон наше благополучие. И ставка — чертов телевизор.
— Не смей называть подарок матери «чертовым»! — Алексей ударил кулаком по столу. Посуда жалобно звякнула. — Ты переходишь границы! Я мужик, я заработал, я решил. Деньги — дело наживное. Заработаем еще. А маме приятно будет сейчас. Ты эгоистка, Таня. Думаешь только о своей шкуре. «Ах, как же я буду ездить без страховки». Да молча! Руками руль крути и глазами смотри.
Он снова потянулся к кружке, но его рука дрожала от гнева. Он был абсолютно уверен в своей правоте. В его мире, где он был центром вселенной, законы физики и экономики не действовали. Там существовали только его желания и восхищенные взгляды родственников. А жена... жена просто мешала ему наслаждаться моментом триумфа.
— Ты прав, — вдруг сказала Татьяна, вставая. Её голос стал пугающе спокойным, лишенным прежних истеричных ноток. Это было спокойствие человека, который увидел пропасть под ногами и перестал бояться падения. — Ты действительно всё решил. И я тебя поняла.
— Ну вот и умница, — хмыкнул Алексей, принимая её тон за капитуляцию. — Давно бы так. А то развела тут трагедию на пустом месте. Сейчас допью, и поедем, отвезем. Поможешь мне его на тумбу водрузить, он тяжелый, зараза.
— Нет, Леша, — Татьяна покачала головой, глядя на него как на пустое место. — Ты не понял. Я не смирилась. Я просто поняла, что с тобой бесполезно разговаривать как со взрослым. Ты заигрался в «хорошего сына». Но платить за твои игры я не буду.
— Собирайся, — жестко сказала Татьяна, глядя на мужа сверху вниз. В её голосе больше не было ни просьбы, ни мольбы. Только сухая констатация факта. — Бери ключи. Мы сейчас же спускаем эту дуру в машину и везем обратно в магазин. Чек в коробке? Если ты его выбросил, я восстановлю через приложение. У нас есть четырнадцать дней на возврат.
Алексей медленно поднял голову. Его брови поползли вверх, изображая искреннее, почти детское удивление, которое мгновенно сменилось гримасой брезгливости. Он даже не пошевелился, продолжая сидеть развалившись, словно царь на троне, которого посмел потревожить нерадивый слуга.
— Ты, кажется, оглохла, Тань? Или русский язык забыла? — он говорил тихо, с ленцой, растягивая слова. — Я же тебе ясно сказал: я уже позвонил матери. Я её обрадовал. Сказал: «Мам, жди, везу подарок, будешь сегодня Киселева на во-о-от таком экране смотреть». Она там чуть не плакала от счастья. И ты предлагаешь мне сейчас перезвонить и сказать: «Отбой, мама, моя жена зажала деньги, так что сиди со своим старьем»? Ты хочешь, чтобы я перед родной матерью выглядел подкаблучником и треплом?
— Мне все равно, как ты будешь выглядеть, Леша. Хоть клоуном, хоть подкаблучником. Мне важно, чтобы завтра я могла отвезти детей в школу и не трястись от страха на каждом светофоре. Вставай.
Она развернулась и пошла в коридор, решительно направляясь к картонному монстру. Внутри неё всё вибрировало от адреналина. Она знала, что этот телевизор весит немало, но злость придавала сил. Если он не хочет нести, она потащит сама. Волоком. Пиная ногами. Но эта коробка сегодня покинет их квартиру.
Алексей вскочил со стула. Стул с противным скрежетом проехал по плитке и ударился о холодильник.
— Не смей! — рявкнул он, догоняя её в два широких шага. — Не смей трогать! Это моя покупка!
Он встал между Татьяной и коробкой, широко расставив руки, перегораживая собой весь узкий проход. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. Это уже был не ленивый барин, а цепной пес, охраняющий свою кость.
— Отойди, — процедила Татьяна, глядя ему прямо в переносицу.
— И не подумаю. Телевизор поедет к маме. Точка. А если у тебя так подгорает из-за этой несчастной страховки... — он вдруг криво ухмыльнулся, и в его глазах блеснул злой, издевательский огонек. — Ну так реши проблему сама. Ты же у нас самостоятельная женщина. Позвони своим родителям. У твоего папаши на сберкнижке наверняка гробовые лежат. Займи. Скажи, на дело надо. Или вон, возьми микрозайм. Сейчас на каждом углу дают, только паспорт покажи. Переплатишь пару тысяч процентов, зато спать будешь спокойно со своей бумажкой.
Татьяна замерла. Воздух выбило из легких, как от удара под дых.
— Что ты сказал? — прошептала она. — Ты предлагаешь мне влезть в кабалу к микрокредиторам или побираться у моих родителей-пенсионеров, чтобы оплатить твой широкий жест? Ты в своем уме, Леша? Ты пропил наши деньги — фигурально пропил — а расхлебывать должны мои старики?
— А почему нет? — он пожал плечами, не чувствуя ни грамма стыда. — Они же внуков любят? Хотят, чтобы внуки в безопасности ездили? Ну вот пусть и скинутся. А я свои деньги потратил так, как посчитал нужным. Я мужчина, я имею право радовать свою мать. А твои истерики по поводу бюджета мне вот тут уже сидят.
Он провел ребром ладони по горлу. Этот жест, такой обыденный и такой хамский, стал последней каплей. Татьяна молча шагнула вперед и схватилась за край коробки, пытаясь сдвинуть её с места, протиснувшись мимо мужа. Ей нужно было вышвырнуть этот предмет из дома. Это уже был не телевизор, это был символ разрушения их жизни, идол его эгоизма.
— Убрала руки! — заорал Алексей.
Он не стал её уговаривать. Он просто толкнул её. Грубо, сильно, всей массой своего тела. Толкнул в плечо, отшвыривая от драгоценного картона как назойливую дворнягу.
Татьяна не удержала равновесие. Ноги в домашних тапочках заскользили по ламинату. Она отлетела назад, ударилась спиной о косяк двери в ванную и больно приложилась локтем о дверную ручку. Боль прострелила руку до самых пальцев, в глазах на секунду потемнело.
Она сползла по косяку, хватаясь за ушибленный локоть, и подняла глаза на мужа. Алексей стоял над ней, тяжело дыша. Он поправлял сбившуюся футболку, одергивал её с нервными, дергаными движениями. В его взгляде не было испуга за неё. Там было только раздражение и торжество силы.
— Я предупреждал, — выплюнул он, глядя на неё сверху вниз с брезгливостью. — Не лезь, куда не просят. Сказано — к маме, значит к маме. Сама виновата. Нечего было руки распускать на чужие вещи.
Он отвернулся от неё, заботливо погладил картонный бок коробки, проверяя, не помялся ли глянец от её прикосновений.
— И чтобы через пять минут была готова, — бросил он через плечо, не глядя на сидящую на полу жену. — Поможешь донести до лифта. Один я спину срывать не намерен. А потом можешь бежать к папочке за деньгами, мне плевать.
Татьяна медленно поднялась. Локоть пульсировал тупой, горячей болью. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным холодом, который сковал её изнутри. Она смотрела на широкую спину человека, с которым прожила двенадцать лет, и понимала, что видит его впервые. Это был не муж. Это был чужой, опасный и абсолютно равнодушный человек, для которого кусок пластика и микросхем был дороже её здоровья, её достоинства и безопасности их детей.
— Я тебя услышала, — тихо сказала она.
Алексей даже не обернулся. Он был уверен, что победил. Сила и наглость всегда побеждают, думал он. Жена сейчас поплачет в ванной, умоется, а потом покорно наденет куртку и понесет край коробки. Потому что куда она денется?
Но Татьяна не пошла в ванную. Она прошла мимо него, стараясь не задеть даже одеждой, и направилась в прихожую, к тумбочке, где лежала ключница. В её голове было кристально чисто и пусто. Никаких сомнений. Никаких надежд. Только голый расчет и необходимость выживания. В квартире повисла не тишина, а гулкое предчувствие катастрофы, которую Алексей, в своем самодовольстве, пока еще не замечал.
Татьяна подошла к настенной ключнице. Деревянная дверца тихо скрипнула, открывая доступ к святая святых мужской гордости — ключам от семейного кроссовера. Брелок с обратной связью и запасной комплект висели рядом, поблескивая металлом. Она сняла оба комплекта. Холодный пластик приятно остудил горячую ладонь. Следом она выдвинула ящик комода, нашла плотную розовую папку с документами на машину — СТС, ПТС и истекающий сегодня полис — и прижала её к груди.
Из кухни донесся нетерпеливый голос Алексея: — Ну ты где там застряла? Я уже обулся. Иди, берись за край, только аккуратно, не порви картон. Такси вызывать не буду, тут ехать два квартала, в багажник не влезет, а за грузовое платить — жаба душит.
Татьяна вернулась в коридор. Алексей уже стоял в куртке, нетерпеливо притопывая ногой. Он выглядел как человек, который великодушно простил глупую жену и готов двигаться дальше, к новым свершениям. Увидев пустые руки Татьяны, он нахмурился.
— Ты чего пустая? Я же сказал — помогай. Время идет, мама ждет.
— Телевизор ты понесешь сам, — спокойно произнесла Татьяна, и в её голосе звенела сталь. — Или вызовешь грузчиков. Или потащишь волоком. Это твоя игрушка, тебе с ней и развлекаться. А я ни пальцем не пошевелю.
Алексей скривился, сплюнул сквозь зубы и шагнул к коробке, пытаясь обхватить её необъятные бока.
— Ой, всё, начинается. «Я обиделась». Ну и стой тут, цаца. Сам справлюсь. Геракл недоделанный... Ключи давай.
Он протянул руку ладонью вверх, даже не глядя на жену, продолжая бороться с неудобной упаковкой.
— Ключей не будет, — ответила Татьяна.
Алексей замер. Медленно, очень медленно он выпрямился и посмотрел на неё. В его глазах читалось искреннее непонимание, которое быстро сменялось закипающей яростью.
— В смысле «не будет»? Ты что, совсем берега попутала? Дай сюда ключи, мне ехать надо!
— Ехать ты не можешь, — она демонстративно похлопала ладонью по розовой папке, которую держала под мышкой. — У нас нет страховки. Ты сам сказал: «Машина постоит, не развалится». Вот она и будет стоять. В гараже. Пока на моем счету не появятся восемьдесят две тысячи рублей. Те самые, которые ты украл у семьи.
— Ты... ты меня шантажировать вздумала? — Алексей сделал шаг к ней, его лицо пошло красными пятнами. — Отдай ключи, дрянь! Это моя машина! Я на неё заработал!
— Это наше совместно нажитое имущество, Леша. И риски по нему мы несем вместе. Я не собираюсь оплачивать ремонт из своего кармана, если ты, великий гонщик, въедешь в столб, засмотревшись на свою крутость. Машина заперта. Документы у меня. Ключи — тоже.
Алексей зло рассмеялся, но смех вышел лающим, нервным.
— Дура ты набитая. Думаешь, я запасной не найду? Он в ящике валяется. Сейчас возьму и поеду, а ты стой тут со своими принципами.
Он рванул к ключнице, распахнул дверцу и застыл. Крючки были пусты. Он начал лихорадочно шарить по полке, сбрасывая на пол квитанции, мелочь, расческу. Потом дернул ящик комода, вытряхивая его содержимое прямо на пол.
— Где он?! — заорал он, поворачиваясь к ней. — Куда ты его дела?!
Татьяна сунула руку в карман джинсов и извлекла оба комплекта. Она подняла их повыше, позвенев металлом перед его носом, словно дрессировщик перед носом зверя.
— Они оба здесь. И сейчас они поедут со мной к моим родителям. В сейф к папе. Ты получишь их ровно в ту секунду, когда вернешь деньги. До тех пор — добро пожаловать в реальный мир. Маршрутка номер сорок пять останавливается за углом. Проезд стоит тридцать пять рублей. Сэкономишь на бензине — быстрее долг отдашь.
— Ты не посмеешь... — прошипел Алексей, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты меня перед матерью позоришь! Как я этот гроб потащу? На горбу?
— Твои проблемы, — отрезала Татьяна. — Можешь вызвать грузовое такси. Ах да, тебя же жаба душит. Ну тогда неси в руках. Ты же мужик, ты же глава семьи. Вот и решай вопросы.
— Я заберу эти ключи силой! — взревел он, делая выпад в её сторону.
Татьяна не отшатнулась. Она смотрела на него с таким холодным презрением, что он невольно затормозил.
— Попробуй, — тихо сказала она. — Только учти, если ты меня пальцем тронешь, я прямо сейчас заявление на угон напишу. Документы у меня. Ты будешь ехать на машине, которая в розыске. И без страховки. Первый же патруль — и ты пешеход на полтора года. Рискнешь?
Они стояли в коридоре, разделенные невидимой стеной ненависти. Алексей тяжело дышал, раздувая ноздри. Он понимал, что она не шутит. Эта женщина, которая годами экономила на колготках и молча сносила его выходки, вдруг превратилась в бетонную стену. Он не мог её объехать, не мог продавить.
Он с ненавистью посмотрел на коробку с телевизором, потом на жену.
— Тварь, — выплюнул он. — Ненавижу тебя. Чтобы ты подавилась этими деньгами.
— Взаимно, дорогой. Деньги на карту переведешь — сообщишь.
Алексей схватил коробку. Она была неудобной, тяжелой, выскальзывала из рук. Он рывком поднял её, чуть не сорвав спину, и, шатаясь, побрел к входной двери. Картонный угол с хрустом задел обои, оставив глубокую царапину, но он даже не обернулся. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что посыпалась штукатурка.
Татьяна осталась одна. В квартире повисла звенящая, плотная тишина, но это была не тишина покоя, а тишина после взрыва. Она посмотрела на ключи в своей руке. Тяжелые, холодные символы власти, которая теперь принадлежала ей. Она не чувствовала триумфа. Только усталость и брезгливость, словно прикоснулась к чему-то грязному.
Она знала, что он вернется. Вернется злой, униженный поездкой в общественном транспорте, ненавидящий её за этот урок. Но прежней жизни уже не будет. Она спрятала ключи в сумку, перешагнула через валяющиеся на полу вещи, которые он вышвырнул из ящика, и пошла на кухню. Там, на столе, в луже остывшего чая, лежала обертка от его любимой конфеты. Татьяна брезгливо смахнула её в мусорное ведро. С этого дня сладкая жизнь для Алексея закончилась…