И началось… Таскали все на себе. Как вьючные верблюды. Подняли и облагородили почву. Выкорчевали пни. Где трактор сломается, тетя Люба не дрогнет. Дядю Гришу к такому не готовили. Он растерялся. Он что думал — тетя Люба будет ему ноги мыть и воду пить. А нетушки! Тетя Люба взяла дядю Гришу в такой оборот, зажала такими тисками, что не вздохнуть. Про жену несколько растерянный Григорий под рюмочку (которая теперь ему крайне редко перепадала) говорил, как про Наполеона в юбке.
Он даже подумывал включить «заднюю передачу» и подать на развод с такой не в меру энергичной супругой, но «думать» — не значит — делать. Не принято как-то, сначала жениться, потом разводиться. Не в Америке в какой-нибудь. Облико-морале и все такое прочее. Да и что люди скажут? Со стороны посмотреть — все хорошо. Женушка приняла сироту, обстирывает мужа, готовит, убирает. Трудяга. Такой участок бросовый подняла. Все сама. Все сама…
Не. Себе дороже. И дочке мать нужна. Хоть, если руку на сердце положить, больно строгая мать. Да и жена… м-м-м-м… не очень-то к сердцу. Неласковая. Ноет, пилит, гундит. Все не нравится ей. А уж если о сокровенном подумать, то… как-то… не то.
Но о сокровенном дядя Гриша думать себе старательно запрещал. Не мальчик. Нечего тут нюни разводить. Семья — это святое. Так, потихонечку, из вполне позитивного и волевого мужика Григорий превратился в тряпку, в подкаблучника, покорно отдававшего скопидомке-супруге всю зарплату, а потом слезно выпрашивающий копейки на сигареты. Тетя Люба становилась в позу сфинкса, складывала руки на груди и говорила «нет».
— Ты мне еще спасибо скажешь, что здоровье тебе сохранила!
Ты мне еще спасибо скажешь — эта фраза стала основной, ключевой и после, чуть ли не единственной формой общения со второй своей половиной. Ну и с падчерицей тоже. Таня помнила свое детство, как вечную пахоту на злосчастном, ненавистном огороде. Это литературное определение. Таня научилась выражаться гораздо крепче. И об огороде, и о мачехе. Мамой она так и не смогла ее называть.
— Кто не работает, тот не ест.
— Под лежачий камень вода не течет.
— Вы мне еще спасибо скажете!
Дядя Гриша так и не успел поблагодарить тетю Любу за заботу. Умер от инсульта через десять лет совместной жизни.
— Выпивал. Покуривал, вот и, — тетя Люба, в черной вдовьей повязке, заплаканная, как и положено, сидела у гроба на правах честной вдовы.
И кто ее мог в чем-то винить? Если выпивал Гриша и покуривал? Таня, взрослая девица, уже не жившая в доме отца, на похоронах сторонилась мачехи. Все эти вздохи и выкрутасы она уже видала тыщу раз и потому не сомневалась в откровенной фальши и показушности «горя» вдовы.
Нет. Ненависти в Татьяне не было. Уж очень позитивным человеком по своей природе она была. Да и откуда взяться ненависти? На тетю Любу без жалости не взглянешь: сорок три года человеку, а выглядит как загнанная кляча. От постоянной работы в наклонку скелет Любы изменился — будто швабру сломали. Спина не разгибается уже, зад отклячен. Руки изувечены ранним артритом. Как бабка старая. И одевается, как бабка. И стрижка нелепая. До этого была шестимесячная химия, еще хуже. Пусть стрижка.
Ну, заставляла работать. Зато теперь, в эпоху нового, дикого капитализма Таня не боялась ничего. Совсем. Закалила мачеха своим «а вдруг война». Да, кстати, все изнеженные обитатели комнаты в общаге Танькиной шараги питались овощами и ягодами с Любиной дачи. Ко всему прочему, тетя Люба прикупила (все тыкали в ее сторону, что от жадности) еще двенадцать соток бросовой земли и засадила картошкой, которую потом продала. Деньги были отправлены студентке Тане. Немного, но тоже — хлеб! Грех обижаться, хоть и не подарок тетя Люба, но после развала СССР она вытянула эту «репку» на собственном горбу.
Нина это тоже прекрасно понимала. Люди разные бывают, и, к сожалению, люди — всего лишь люди, и у каждого масса недостатков. Обидно было другое — ну почему она, Нина, теперь волокет на своей холке шефство над престарелой тетушкой? Почему не Таня, например? Обида на Таню глушила. Нина понимала, что сводная двоюродная сестра физически не может помогать мачехе — вышла замуж за военного и укатила за ним на край света, на Дальний Восток. Проще до Америки долететь, чем до Таньки.
У нее все хорошо. Девчонки уже взрослые, и одна уже замужем. Внук родился. И все-таки, нечестно. Убралась куда подальше и носа не кажет. Переписывается с родственниками, благо, что технический прогресс не стоит на месте. И все. Понимает ведь, что тетя Люба — тяжелый человек. Потому и забирать к себе не хочет. Ну, не то, чтобы не хочет, тетю Любу туда калачом не заманишь, возраст. Но, наверное, рада этому, поганка. Отмазалась, зараза.
Есстественно, у тети Любы появилась замечательная тема под названием: «Сволочи неблагодарные, одна я святая». И хавать это приходится Нине. А ей и так хватает. Тема ее перманентного девичества тетей Любой еще не раскрыта до конца. Нина устала объяснять, что живет по принципу «Лучше быть одной, чем с кем попало». Что не желает выходить замуж для галочки. А с детишками не срослось. Пока. Ну ведь еще не вечер, правда?
Тетю Любу оправдания племянницы не трогают. Она не стесняется каждый раз при встрече задавать один и тот же вопрос: ну что? Не подобрал тебя никто? Совсем ты, Нинка, никудышная. Про себя, естественно, тетя Люба ничего не помнит. Ее «подобрали» гораздо раньше, чем Нину. Она, видите ли, ликвидным экземпляром оказалась.
Ну да Бог с ней. И это можно вытерпеть. Характер у тетки с годами совсем испортился. Теперь она вообще ни о ком хорошо не говорит.
Пенсия у соседки больше?
— Кон-е-е-е-е-чно, зна-а-а-а-ем, как она эту пенсию заработала, ага!
У Любы некрасивое, кислое лицо, прищуренные глаза, в которых кипит злоба. Люба поливает помоями соседку, открывая такие подробности, что хочется вымыть ей рот с мылом.
Молодая женщина на красивой машине?
— Прости, господи! Стыда нет. Все продается нынче. Та еще…
Мама, сестра ее родная, купила в кредит мягкую мебель. Мечтала о такой всю жизнь.
— Конечн-о-о-о, в долги залезть — проще простого! Нет, чтобы поработать, подкопить… Красивой жизни захотелось на старости лет, куда ей этот диван? Песком посыпать?
Ну что за человек. Не раз, и не два, Нина, выйдя из себя, ужасно грубо затыкала тетке рот. Не хорошо, но терпение не железное. Не раз, и не два они по три недели не разговаривали. И недавно тоже поссорились и не общались даже. Тетя Люба могла не звонить месяцами, что ей недели? Когда-то она подобрала на помойке мелкого щенка, помиравшего от голода, выкормила его, выходила и вдруг полюбила, как ребенка.
С Тошкой ей было весело и спокойно. Тошка вырос в милягу болонистого типа и следовал за хозяйкой по пятам. Им никто и не нужен был — весь мир сосредоточился в их квартирке, на кухне, наполненной всяческой ерундой, от картофельных очисток на батарее, до целого склада пластиковых баночек из-под сметаны.
Все остальные не удостаивались Любиного внимания. Это раздражало: болонку свою готова в попу целовать, а о людях презрительно отзывалась, как о… *овне. Так и говорила:
— Все люди — *овны! Да, моя радость? Все! Один ты — человек.
Тошка впитал презрение хозяйки буквально с самого малого возраста и поэтому никого не любил, кроме нее. С остальными общался исключительно визгливым и очень противным лаем, как бы сообщая:
— Отойдите от меня, *овны! Не стойте на моем пути!
И вот умер Тошка. И осталась тетя Люба одна одинешенька. Она резко сдала и никому не открывала дверь. Нина часами пыталась дозвониться до тетки, пока не испугалась всерьез — что-то нехорошее случилось с тетей Любой.
А с ней случилось нехорошее. Когда дверь удалось взломать сотрудникам МЧС, тетка уже умерла. Она лежала на диване, будто заснула. Нина не смогла удержать вскрик — слезы градом полились из глаз. Бедная тетя Люба. Умереть в одиночестве, в пустой квартире, как так? И, конечно, чувство вины вгрызлось в душу — какого черта было ждать? Почему она не приехала к ней еще вчера? Позавчера? Ведь можно было что-то сделать, как-то помочь, утешить человека?
Потом выяснилось: у скупой тети Любы остались немалые сбережения. Не миллиарды, конечно, но сумма приличная. В завещании эта сумма была разделена на три доли: родной сестре часть, падчерице часть, и Нине — такая же часть. Квартира, естественно, досталась Тане. Дача — внучкам. Та самая дача, на которую никто не зарился, а теперь многие хотели бы приобрести, хорошенькая ведь, ухоженная, игрушечка просто!
К завещанию прилагалось письмо, в котором тетя Люба слезно просила Нину взять к себе Тошку. Она ведь такая ответственная, добрая и хорошая девочка. Золотые украшения, без толку отдыхавшие в самодельной, из новогодних открыток сшитой шкатулке, (Люба покупала их про «черный день» в семидесятые) стали наследством племянницы. Своеобразной благодарностью за отзывчивость. В этом же письме тетя Люба просила у всех прощения за свой «поганый» характер и не обижаться зря на нее, старую дуру.
Да Нина и так бы забрала себе собаку. Просто вышло все иначе — собака забрала себе жизнь хозяйки.
А вообще, тошно на душе, если честно. Не по-людски все получилось. Жалко Любу, не смотря на ее характер.
На сороковой день Нина пришла в храм, где неумело поставила свечку за упокой тети Любы. Она не знала, как молиться за умерших. Официальные, церковные слова, что были написаны на бумажке рядом с распятием, не ложились на душу. Нина постаралась своими словами попросить у всевышнего прощения для Любы. Да и для себя — тоже.
Анна Лебедева