У тети Любы случилось горе. Единственное живое существо, которое она любила, визгливая болонка Тошка, прожив благополучные семнадцать лет, вдруг захандрила, начала отказываться от еды, и, в конце концов слегла.
Тетя Люба несколько дней пичкала Тошку лекарствами, поила ее из шприца — бесполезно. Тошка тяжко дышала и уже ходила под себя, распространяя вокруг неприятный запах.
Люба позвонила племяннице Нинуле и попросила помочь. Собаку надо было отвезти к ветеринару и усыпить. Узнав, что «мероприятие» весьма дорогое, тетя Люба дала волю чувству утраты. Не собаки. Денег. Она же пенсионерка, откуда у нее такие деньжищи?
Нина истерику тети Любы поняла и усыпила Тошку за свой счет. Отчиталась перед тетей. Та лишь махнула рукой и упала в глубокую депрессию. Она и так-то не особенно часто общалась с родственниками и соседями, и друзей у нее не было, а тут вообще — ушла в глубокое подполье. Мама Нины заволновалась не на шутку — сестра все-таки, близкий человек. Немолодой, к тому же. Вдруг, что стряслось? Трубку не берет, в магазин не ходит.
Решено — послать гонца. А кто являлся бессменным гонцом в семье Корякиных? Конечно, Нина. У нее ведь дел никаких. Подумаешь, работа практически пятнадцать часов в сутки. Детей у Нинки нет и мужа тоже нет, вот пусть и едет к тетке Любе в свой разъединственный и такой желанный выходной.
Нина и поехала. Хотя ехать к Любе очень не хотелось — хватило и прошлой поездки за Тошкой. Это ведь не шкаф перевезти, тяжко в эмоциональном плане. Да и вообще — тяжко. Теть Люба — и сама по себе человек тяжелый, настоящий вампир, ходячий Дракула в юбке. От таких Нина всю жизнь старалась держаться подальше, и, как назло, такие ей все время попадались на жизненном пути.
А куда денешься от тети Любы? Мама постоянно твердила, что обязана сестре «по гроб жизни». В далекой, далекой, как галактика, молодости, тетя Люба очень маме помогла. Маму и папу Нины отправили на Кубу. А болезненную дочку родители брать с собой побоялись, хоть их и убеждали: морской климат, бананы, кокосы… Нет, не убедили. Нинка, восприимчивая к любым инфекциям, могла подхватить на острове свободы какую-нибудь бяку и помереть. Прививки от всех бяк папу-маму не могли убедить. В общем, тетя Люба тогда совершила героический поступок — целых три года воспитывала племянницу: кормила, поила, лечила, пока сестра с мужем зашибали на Кубе чеки.
После эти чеки поменяли на дефицитные товары, и Люба была вознаграждена за героизм магнитофоном, пылесосом, парой отличных сапог зимних, парой босоножек и пальто с меховым воротником, не считая коллекционного рома и коробки сигар. И всю жизнь тетя Люба поливала помоями Нинкиного папку за эти сигары. Мол, отдали… На тебе, боже, что нам не гоже…
Нинка отлично помнила три года у тетки. Ей тогда семь лет исполнилось. Не дурочка, все понимала. И все три года Люба сосала у Нины энергию и силы своим «великодушием». Кажды день начинался одинаково:
— Вот, — тетка кривила некрасивое свое лицо, как при зубной боли, — мамка с папкой сейчас в море-океане купаются, апельсины трескают, а мы с тобой корочки жуем.
Ну… не корочки, допустим. Вполне себе съедобная перловая каша с растительным маслом. И суп был съедобным — из кильки в томатном соусе, с той же самой перловкой, оставшейся от завтрака. Вечером ели жареную картошку, а в воскресенье пили кисель из брикета. Иногда Нина его грызла так. Потому что — так — вкуснее.
Тетка не любила готовить, хоть ее закрома были полны закаток с огурцами, помидорами и компотами. Закатки она делала с исступлением. Потому что это было НАДО. Вдруг война, а все не емши! Тетка и мама пережили голодное послевоенное детство. Множество банок с припасами успокаивали их, давали уверенность в завтрашнем дне. Смысл их упрекать. Тем более, теткино варенье из «китайки» было в сто раз вкуснее и киселя брикетом и даже шоколада «Аленка». Конкурировать с вареньем могло только мороженое. Но мороженое стоило денег, а денег у безмужней Любы было очень мало. Лаборантом в цехе много не заработаешь, факт.
Нинка убегала в школу и радовалась, что после уроков оставалась в группе продленного дня. Там было хорошо, как в детском саду. Днем все гуляли в школьном дворе и даже на экскурсии ходили. Потом, после прогулки, подавали вкусный обед: суп, второе и булочку с изюмом. Можно две! А потом, в час отдыха, детям разрешали играть в специальном игровом уголке, устроенном для таких, как Нинка, первоклашек. А потом добрая и красивая Анна Степановна терпеливо готовила со всеми уроки: и мелким, и старшим помогала. В общем, Нинка возвращалась домой к шести вечера, бросала портфель в угол и вновь убегала на улицу, где болталась допоздна, пока не позовут.
Вечером тетя Люба заводила ту же песнь про море-океан и апельсины. В конце концов Нинка возненавидела апельсины, как самую гадостную гадость, хотя раньше часто угощалась красивыми фруктами. Отец привозил их из Ленинградских командировок. Но где теперь отец… В море-океане, на Острове Свободы… Купается и лопает апельсины тоннами, пока бедна тетка с ихним дитем бьется, как рыба об лед.
Она не плохая была, тетя Люба. Уж в рубище и босой Нинка не бегала, и на фотографиях того времени выглядела вполне достойно: в аккуратненьком белом фартуке, в кружевном воротничке, с пышными бантами. И голодной не ходила.
Люба для племянницы выписывала «Мурзилку» и «Веселые картинки». «Мурзилка» Нине не очень нравился. А «Картинки» Нина обожала. Подружки и друзья скрашивали девочке жизнь. У подружек имелись восхитительные мамы, считающие своим прямым долгом накормить «сиротку» чем-нибудь вкусненьким. Орешками с вареной сгущенкой, например. Или блинами на скорую руку.
Нормально, в общем, жилось Нине. Вполне терпимо, если бы не каждодневное теткино нытье про неблагодарных родителей и тяжкую ношу самой тетки, хоть Нина была вовсе не тяжелой, а совсем легонькой. Как пушинка.
Ну… три года проползли, наконец, и родители вернулись в СССР. Нинка упала в материнские объятия и больше оттуда — ни ногой. Мама испытывала к сестре невероятную благодарность по разным причинам. И главной из них была такая:
Тетя Люба вышла замуж сразу же, буквально через три месяца после возращения «кубинцев» на Родину. Взял ее дядя Гриша, старенький уже, тридцати восьми лет от роду, дяденька. Нина сочувственно поглядывала на «молодых» из-за большого тазика с оливье на скромной свадьбе, устроенной в дяди Гришиной квартире. Мол, годы не позволяют веселиться в огромной заводской столовой, где играла свадьбы вся городская молодежь. Мол, нечего позориться. Для дяди Гриши это второй брак, первая супруга померла от рака, осталась девочка, ровесница Нины, Танюшка. Танюшке мать нужна, ну что он, мужик, сделает, как воспитает, ему работать надо.
А Люба — хорошая женщина, и слава богу, что не девица двадцатилетняя, хорошо, что ей тридцать два года уже. И что не больно красивая — ерунда, подумаешь, с лица воду не пить, зато «гулять» не будет. И хозяйственная — вон банок сколько, полные антресоли банок. И сама, в одиночку, племянницу растила, опыт имеется, значит. Прекрасная жена, просто замечательная!
Танюшку Нина жалела. Чуяла, что тетя Люба заездит ее своим нытьем. Заездит, как пить даст. Начнет свое: «Папаша на заводе прохлаждается, пиво трескает, а я тут с тобой колочусь». Была у Нины мысль — предупредить Таню о предстоящей нерадостной жизни. Но, будучи девочкой умной и рассудительной, Нина прикусила язычок. В конце концов, дядя Гриша не на Кубу уходит каждый день. Вечером домой возвращается, Таню в обиду не даст.
Эта свадьба Нинкину маму и обрадовала и придавила чувством вины. Мол, бедная Любочка, три года замуж выйти не могла. Ждала. Терпела. И только теперь ощутит всю полноту счастливой семейной жизни. Ага. Конечно. А до этого, до командировки, кто Любе замуж выйти мешал? Но мама, человек наивный и упертый, искренне считала, что виновата перед сестрой по всем статьям. И этим чувством вины отравляла всем своим домашним жизнь.
У дяди Гриши была хорошая квартира и отвратительная дача. Шесть соток в садоводстве. Покойная супруга давно плюнула на эти чертовы, заболоченные шесть соток, на которых ничего, кроме хвоща не росло. Да еще и располагался участок в низине, буквально, в яме — сколько же туда надо вбухать тачек с землей, щебенкой, да кто эту пытку придумал? Махнули рукой — не жили богато, нефиг начинать.
Но тетя Люба, рожачка Тверской, вечно бедной области, где народ веками боролся за выживание тяжким трудом, потом поливая не больно тучную тверскую почву, трудностей не испугалась. Подумаешь, низина. Не пустыня же. Главное, земля! Все остальное можно сделать руками!
Автор: Анна Лебедева