Коробка стояла на антресолях пятнадцать лет.
Старая, картонная, перевязанная бечёвкой. Я забыла о ней. Честно — забыла. А Серёжа полез за ёлочными игрушками и нашёл.
Он спустился с табуретки, держа в руках пачку конвертов. Лицо — белое.
— Это что?
Я посмотрела на конверты и почувствовала, как пол уходит из-под ног.
Меня зовут Наташа. Мне сорок семь лет.
С Серёжей мы женаты двадцать два года. Двое детей — Даня девятнадцати лет, Лиза шестнадцати. Хороший брак, крепкий. Я так думала.
До того, как он нашёл письма.
Письма были адресованы Косте.
Костя — моя первая любовь. Мы встречались три года, с восемнадцати до двадцати одного. Он был — весь мой мир. Первый поцелуй, первая близость, первые мечты о будущем.
А потом он уехал. Работа в другом городе, потом — в другой стране. Сначала звонил, писал. Потом — всё реже. Потом — замолчал.
Я ждала год. Два. На третий — познакомилась с Серёжей.
Серёжа был другим.
Не ураган, а тихая гавань. Не страсть, а тепло. Он не обещал звёзд — он приносил продукты, чинил краны, держал за руку в больнице.
Я вышла за него. Полюбила — по-другому, по-взрослому. Родила детей, построила дом, прожила жизнь.
И всё это время — иногда — писала Косте.
Не часто. Может, три-четыре письма в год.
Когда было плохо. Когда было хорошо. Когда происходило что-то важное — и хотелось рассказать.
Я не отправляла. Ни одного. Просто писала, складывала в конверт, убирала в коробку.
Это было... я даже не знаю, как назвать. Дневник? Терапия? Разговор с призраком?
Серёжа открыл первый конверт.
— «Костя, сегодня я родила сына. Назвали Даней. Он похож на меня — те же глаза. Я счастлива, но почему-то думаю о тебе. О том, какими были бы наши дети...»
Он читал вслух. Голос дрожал.
— Наташа, что это?
— Серёж, я могу объяснить...
— Что объяснить?! Ты писала ему, когда родила нашего сына! Нашего!
Он читал дальше.
Письмо за письмом. Год за годом.
«Костя, мы переехали в новую квартиру. Серёжа старался, копил. А я смотрю на эти стены и думаю — вот бы ты увидел...»
«Костя, Лизе сегодня пять. Она танцует, как ты когда-то. Помнишь, на той вечеринке?»
«Костя, мне сорок. Я стала старой. Интересно, какой стала бы рядом с тобой...»
— Двадцать лет, — сказал Серёжа. — Двадцать лет ты писала другому мужчине.
— Я не отправляла!
— И что?! Ты думала о нём! Всё это время — думала о нём!
— Это не то, что ты думаешь...
— А что тогда?! Объясни!
Я пыталась объяснить.
Говорила, что это не любовь — привычка. Не тоска — ностальгия. Что Костя для меня — не живой человек, а символ юности. Того времени, когда всё было возможно.
— Я люблю тебя, Серёж. Двадцать два года люблю.
— Но писала — ему.
— Это... это как дневник. Я писала себе, не ему.
— Там его имя. На каждом конверте — его имя.
Он ушёл в ту ночь.
Позвонил утром, сказал — у друга. Голос — чужой, мёртвый.
— Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю.
— Серёж, пожалуйста...
— Наташа, ты понимаешь, что я сейчас чувствую?
— Понимаю.
— Нет. Не понимаешь. Двадцать два года я думал, что я — твой мужчина. Единственный. А оказалось — я заместитель. Запасной вариант.
Это было неправдой.
Но я не знала, как доказать. Письма — вот они, чёрным по белому. Двадцать лет мыслей о другом.
Как объяснить, что мысли — это не измена? Что можно любить мужа и иногда думать о прошлом? Что ностальгия — не предательство?
Дети заметили.
Даня спросил первым:
— Мам, что с папой? Почему он у дяди Лёши живёт?
— У нас... разногласия.
— Какие?
— Взрослые.
— Мам, мне девятнадцать. Я — взрослый.
— Даня, это между мной и папой.
Лиза молчала дольше. Потом пришла ко мне ночью.
— Мам, вы разводитесь?
— Не знаю, солнышко.
— Из-за чего?
— Папа нашёл... мои старые записи. Неправильно их понял.
— Какие записи?
— Письма. Человеку из моего прошлого.
Лиза смотрела на меня долго.
— Ты ему изменяла?
— Нет! Никогда!
— Тогда в чём проблема?
— Проблема в том, что я писала другому мужчине. Двадцать лет.
Лиза — умная девочка. Она поняла.
— Мам, а ты их отправляла?
— Нет.
— Он отвечал?
— Нет. Я даже не знаю его адреса уже лет пятнадцать.
— Тогда это дневник, а не переписка.
— Папа так не считает.
Через неделю Серёжа пришёл.
Сел на кухне, смотрел в стол.
— Я читал их все. Все сорок семь писем.
— И?
— Знаешь, что я заметил?
— Что?
— С каждым годом их меньше. Первые пять лет — по десять в год. Потом — по три-четыре. Последние пять лет — одно-два.
— Я не замечала.
— Я заметил. И знаешь, что ещё?
— Что?
— В последнем письме — три года назад — ты написала: «Костя, я больше не знаю, зачем пишу. Наверное, это привычка. Ты — призрак. А Серёжа — настоящий. И я выбираю настоящее».
Я не помнила это письмо.
— Правда?
— Да. Ты написала это. Три года назад.
— Серёж...
— Я думал неделю. Читал, перечитывал. И понял кое-что.
Он поднял глаза.
— Ты не изменяла мне — физически. Но ты держала его в голове. Двадцать лет.
— Да.
— Это больно, Наташа. Очень больно.
— Я знаю. Прости.
— Но... я тоже кое-что делал.
Я напряглась.
— Что?
— Я сравнивал тебя со Светой. Первая девушка, до тебя. Иногда думал — а как бы было с ней?
— Ты мне не говорил.
— Ты мне тоже не говорила.
— Это... разве это то же самое?
— Может, и нет. Но я понял — у всех есть призраки. Вопрос в том, что мы с ними делаем.
Мы говорили до утра.
Он рассказывал про Свету — первую любовь, которая вышла за другого. Про то, как иногда видел её во сне. Про письмо, которое написал и сжёг.
Я рассказывала про Костю — про юность, про мечты, про боль расставания. Про то, как письма помогали выплеснуть то, что не могла сказать вслух.
— Почему ты не могла сказать мне?
— Боялась, что не поймёшь.
— Я бы понял.
— Правда?
— Не знаю. Может, и нет. Но теперь — пытаюсь.
Мы не развелись.
Но что-то изменилось. Серёжа теперь иногда спрашивает:
— О чём думаешь?
И я отвечаю честно. Даже когда думаю о прошлом.
Он слушает. Не всегда понимает, но — слушает.
Письма я сожгла.
Все сорок семь. Серёжа был рядом. Смотрел, как горят конверты.
— Не жалко?
— Нет. Это было нужно — тогда. Сейчас — не нужно.
— Ты уверена?
— Да. Мне пятый десяток. Хватит жить призраками.
Прошло полгода.
Мы — вместе. Не идеально, но вместе.
Даня уехал учиться, Лиза заканчивает школу. Дом опустел, но мы — рядом.
Иногда я думаю о Косте. Редко, мельком. Как о персонаже из старой книги.
А потом смотрю на Серёжу — и думаю о нём. О настоящем.
Некоторые говорят — я виновата.
— Двадцать лет писала другому! Это эмоциональная измена!
— Муж имел право уйти!
— Держала в голове бывшего — значит, не любила мужа!
Может, они правы.
Другие говорят — я не виновата.
— Это дневник, не переписка!
— Мысли — не преступление!
— Муж должен понять — у всех есть прошлое!
Может, и они правы.
А я думаю вот что:
Мы все носим в себе призраков. Бывших любимых, несбывшиеся мечты, дороги, по которым не пошли.
Вопрос не в том, есть ли призраки. Вопрос — кому мы отдаём жизнь. Настоящую, ежедневную жизнь.
Я отдала её Серёже. Двадцать два года. И буду отдавать дальше.
А письма... письма были способом отпустить. Долгим, кривым, неправильным — но способом.
Как вы считаете: я предала мужа?
Писать бывшему — даже не отправляя — это измена?
И можно ли простить такое — или трещина останется навсегда?
Подпишитесь прямо сейчас, чтобы не пропустить другие истории, который вы точно не ожидаете!
Спасибо за лайки и комментарии!
Обсуждают прямо сейчас: