Ностальгия

Бабушка Вера устроилась у окна, осторожно перебирая старые, уже желтоватые фотографии. Руки у неё чуть дрожали — ну что поделаешь, возраст... Ей ведь уже восемьдесят. Но в глазах — будто солнце выглянуло! Так бывает, когда человек мысленно возвращается в свои молодые годы и снова чувствует себя почти девчонкой.

— Вот смотри, здесь мне двадцать, — тихо сказала бабушка, подавая снимок своей внучке Маше.

На фото — молодая девушка в скромном платье, волосы аккуратно заплетены в длинную косу. В её взгляде — сплошная надежда и какая-то непоколебимая вера: всё получится, всё ещё будет.

Бабушка пересела на диван, накинула на нос очки.

— Бабуль, а правда, что раньше жили лучше? — спросила Маша, устраиваясь рядом на диване.

Вера задумалась. Как объяснить девочке, выросшей с интернетом и смартфоном, ту особенную атмосферу прошлого?

— Не лучше, дорогая. По-другому. У нас не было столько вещей, как сейчас. Зато было больше... как бы сказать... душевного тепла. Мы больше общались вживую, чаще ходили друг к другу в гости.

Она перевернула страницу. Вот фотография с первого свидания с дедушкой Колей. Они стоят возле кинотеатра "Родина", оба немного смущенные, но счастливые.

— Кино тогда стоило тридцать копеек. Представляешь? А мороженое —- девять – одиннадцать. И мы могли позволить себе сходить в кино, потом прогуляться по парку, купить по эскимо и чувствовать себя королями.

— А что больше всего помнишь? — мягко спросила Маша.

— Запахи, — не задумываясь ответила бабушка. — Запах свежего хлеба из булочной на нашей улице. Аромат сирени в мае во дворе. Запах старых книг в библиотеке, где я работала. И духи — "Красная Москва". До сих пор, когда где-то почувствую этот аромат, сердце сжимается.

Вера закрыла глаза, будто снова оказалась в том времени.

— Знаешь, мы жили в коммунальной квартире. Три семьи в одной квартире - представляешь? Но соседи были как родные. Тетя Клава всегда делилась супом, если у кого-то не было денег до зарплаты. А дядя Петя чинил всем в доме радиоприемники и велосипеды.

— Не мешали друг другу?

— Конечно, бывало. Но мы умели договариваться. И главное — мы знали друг друга. Не просто соседи, а люди. Сейчас в многоэтажках живешь и даже имен соседей не знаешь.

Она показала фотографию новогоднего праздника. За длинным столом сидело человек двадцать — вся коммунальная квартира собралась вместе.

— А это наш Новый год пятьдесят восьмого. Смотри, какие все нарядные! Платья шили сами или переделывали из старых. Мода была не такая быстрая, как сейчас. Одно платье носили годами, но зато берегли, ухаживали за ним.

— Бабуль, а ты скучаешь?

Вера посмотрела в окно, где за стеклом мелькали огни современного города.

— Скучаю не по времени, а по людям. По тому, какими мы были. Более терпеливыми, что ли. Мы умели ждать — автобус, письмо от друга, выходные. И от этого ожидания каждая радость становилась особенной.

Она взяла руку внучки.

— Но знаешь что? То время было моим. Со всеми трудностями и радостями. А у тебя будет свое. И через много лет ты тоже будешь сидеть с альбомом и рассказывать своей внучке о нашем времени. И оно тоже покажется удивительным и далеким.

Маша кивнула, внимательно рассматривая фотографии. В этот момент она поняла, что ностальгия — это не тоска по прошлому. Это благодарность жизни за все пережитые мгновения, которые навсегда остаются в сердце.

А за окном медленно опускался вечер, и в комнате становилось тише, будто само время замедляло свой ход, давая им возможность еще немного побыть в этих дорогих воспоминаниях.

— А помнишь ли ты что-то плохое? — неожиданно спросила Маша.

Бабушка Вера усмехнулась и почесала за ухом — старая привычка, когда она нервничала.

— Ох, деточка... Конечно помню. Голод помню. После войны хлеб по карточкам давали. Мама стояла в очереди с четырех утра, чтобы к восьми успеть. А я, семилетняя, дома с младшим братишкой сидела. Боялась, что мама не вернется.

Она замолчала, потерла переносицу.

— Один раз я этот хлеб съела. Весь. Не удержалась — голодная была жуть как. Мама пришла, увидела пустую тарелку... Ты знаешь, она не ругалась. Просто села на табуретку и заплакала тихонько. Это было хуже любой ругани.

— И что потом?

— А потом соседка, тетя Маруся, принесла нам картошки. Говорит: "Нина, не убивайся. Дети есть дети. У меня в погребе еще осталось". И мы ужинали картошкой с солью. А мама все гладила меня по голове и приговаривала: "Главное, что живы..."

Баба Вера вытерла выступившие слезы краем платка.

— Понимаешь, Машенька, тогда люди по-настоящему нуждались друг в друге. Не для развлечения, а чтобы выжить. И от этого связи были крепче.

Она перелистнула несколько страниц и остановилась на фотографии, где молодая пара танцует.

— О! Это наша свадьба. Видишь, какое платье? Это платье тети Клавы было. Она мне дала на один день. А туфли — у подруги заняла. Размер не мой был, на размер больше. Всю свадьбу хромала, — засмеялась бабушка. — Но была счастлива как сумасшедшая.

— А дедушка что дарил?

— Дедушка... — голос потеплел. — Он месяц копил на обручальные кольца. Работал после смены грузчиком. Приходил домой — руки как черпаки от мозолей. А за неделю до свадьбы узнал, что у меня мама заболела. И он эти деньги за кольца отдал на лекарства. Без слов отдал.

— А кольца?

— А кольца мы из проволоки сделали. Дедушка умел руками работать. Выточил на заводе, отполировал. Знаешь, я это кольцо двадцать лет носила, пока не накопили на настоящие. И было оно дороже всех бриллиантов.

Маша взяла руку бабушки, рассматривая обручальное кольцо — простое, золотое, истертое.

— А это?

— А это уже то, настоящее. Купили, когда дедушка мастером стал. Но знаешь что забавно? Иногда мне снится то, проволочное. И во сне я опять молодая, в чужих туфлях танцую...

Бабушка встала, прошлась по комнате. Остановилась у шкафа, достала старую жестяную банку.

— Хочешь покажу сокровище?

Открыла банку. Там лежали билеты в театр, засохший цветок, записки на клочках бумаги.

— Это все от дедушки. Он мне записочки писал и в карман халата клал. Утром встаю, а там: "Варя, ты красивая" или "Сегодня борщ вкусный был". Мелочи, а я до сих пор храню. Он меня Варей называл. Не Верой, а Варей.

— А почему?

— Нравилось ему. Он говорил, что мне больше это имя подходит.

— А много их? Записок этих…

— Да штук триста, наверное. До самой болезни писал. Даже когда в больнице лежал, медсестру просил мне записки передавать.

Голос дрожал. Маша обняла бабушку.

— Понимаешь, внученька, мы не выбирали друг друга в интернете по фоткам. Мы друг друга узнавали годами. Каждую родинку, каждую привычку. Дедушка знал, что я чай с двумя ложками сахара пью, а спать ложусь только под тяжелым одеялом. А я знала, что он левой ногой всегда первой из постели встает, а когда расстроен — свистит "Катюшу".

— Скучно, наверное, было без телевизора и интернета?

— Скучно? — искренне удивилась бабушка. — Да мы же сами себе телевизор были! Вечерами во дворе собирались. Дядя Вася на гармошке играл, тетя Люба песни пела. А мы, молодежь, в города играли или в фанты. До одиннадцати ночи галдели.

Она села обратно, взяла еще одну фотографию.

— А это наши соседские дети. Видишь, все разного возраста, а играют вместе. Старшие за младшими следили. Я в семь лет уже могла суп сварить и белье постирать. Не от хорошей жизни, конечно. Но зато самостоятельной была.

— Тяжело было?

— По-разному. Но мы не знали другого. И главное — мы были нужны. Я была нужна маме, брату, потом мужу, детям. Сейчас вот думаю иногда — а нужна ли я кому-то по-настоящему...

— Бабуль! — возмутилась Маша. — Ты мне нужна!

— Знаю, солнышко. Просто у вас теперь так много развлечений, что без старых бабушек обойтись можно.

— Не обойтись, — твердо сказала Маша. — Ты знаешь то, чего нигде в интернете не найдешь.

— Что же?

— Как жить по-человечески.

Бабушка Вера обняла внучку и заплакала — но это были слезы благодарности. За то, что есть кому передать эту память. За то, что жизнь, несмотря на все потери, продолжается.

А в старой жестяной банке лежала последняя записка дедушки: "Варенька, береги наших детей и внуков. Пусть у них будет лучше, чем у нас. Но пусть помнят, откуда они".

Маша вытерла нос рукавом — совсем как маленькая, хотя ей уже пятнадцать было.

— Бабуль, а расскажи еще что-нибудь. Про любовь там… Как вы с дедушкой познакомились?

— Ой, про любовь... — Вера всплеснула руками. — Да что там рассказывать! Не было у нас этих... как их... свиданий романтических. Познакомились на танцах в клубе. Дедушка тогда еще Николкой был, конопатый такой, худенький. Подошел, говорит: "Девушка, не потанцуете со мной?" А у меня коленки дрожат — красивый очень был, несмотря на конопатость.

Она хихикнула, как девчонка.

— Потанцевали один танец, он меня до дома проводил. Молчали всю дорогу — стеснялись. А у подъезда он вдруг и говорит: "А вы завтра в библиотеке будете?" Я же там работала. Говорю: "Буду". — "А можно я приду? Книжку какую почитать..."

— И пришел?

— Ха! Каждый день приходил! Месяц приходил. Все "Войну и мир" читал. Я уже думала — ну надо же, какой начитанный попался. А потом узнала — он одну и ту же страницу перечитывал! Сидит, делает вид, что читает, а сам на меня поглядывает.

— Как мило!

— Мило-то мило, да только я дура была. Думала, он не обращает на меня внимания. Даже начала другому парню, Вовке из соседнего дома, улыбаться. А Николка мой увидел это и перестал приходить. Обиделся.

Бабушка поправила сползшую шаль.

— Неделю не приходил. Я уже с ума схожу — куда пропал? А потом подружка говорит: "Вера, да он же в тебя влюблен по уши! Ты что, не видишь?" Я говорю: "Да какое там влюблен, он же молчит как рыба". А она: "Так мужики они все такие — молчуны. Сама инициативу прояви".

— И проявила?

— Проявила, — засмеялась Вера. — Пошла к нему на завод. Стою у проходной, жду. Смена закончилась, он выходит — весь в саже, усталый. Увидел меня — глаза как блюдца. "Вера? А что случилось?" А я, дура, и выпалила: "Николай, а почему вы больше в библиотеку не ходите? "Войну и мир" же не дочитали!"

— Ой, бабуль!

— Ой-ой! Он покраснел весь, потом говорит: "А зачем мне эта книжка, если вы с Вовкой целуетесь?" Я говорю: "С каким еще Вовкой?" Оказывается, он видел, как я с тем парнем разговаривала, и подумал... В общем, разобрались. А через полгода поженились.

Вера встала, подошла к окну. На улице уже стемнело, горели фонари.

— Знаешь, что я поняла за всю жизнь? Счастье — оно не в больших событиях. Оно в мелочах. Вот дедушка утром встанет, чай заварит, принесет мне в постель. Или я борщ сварю вкусный, он скушает и говорит: "Варя, у тебя золотые руки". Или дождь идет, а мы под одним зонтом идем и смеемся, что промокли.

— А ссорились?

— Еще как ссорились! — Вера села обратно. — Я характером-то еще та была. Вспыльчивая. Помню, поссорились мы как-то из-за денег. Он хотел новые сапоги мне купить — старые совсем развалились. А я хотела дочке платье к школе. Денег только на что-то одно хватало.

— И как решили?

— Да никак сначала не решали. Три дня не разговаривали. Он на работу уходит — молчит, я ужин готовлю — молчу. А дочка, Светка ваша мама, между нами ходит как дипломат: "Мама, папа сказал спросить, соль дома есть?" — "Скажи папе, что соль в шкафу".

Маша хохотнула.

— А потом что?

— А потом он приходит с работы, а у него пакет. Говорит: "Варя, вот твое платье для Светки". Оказывается, он деньги на сапоги потратил на платье. А сам старые сапоги сапожнику отнес — заштопать. Я как увидела — разревелась. И он ревет. И Светка ревет — не понимает, что происходит.

— А сапоги?

— А сапоги он мне на день рождения подарил. Месяц копил, на обедах экономил.

Вера покачала головой.

— Сейчас, знаешь, вы все быстро живете. Не понравился партнер — в приложении нового найдете. А мы привыкали друг к другу. Притирались. Как два камешка в реке — острые углы стачивались.

— Но ведь это же трудно?

— Трудно. Зато крепко. Дедушка твой храпел как трактор — я полжизни не высыпалась. А он не мог заснуть, если я не рядом лежу. Когда я в больнице лежала после операции, он дома на полу спал — говорил, кровать без меня слишком большая.

Маша задумчиво крутила кольцо на пальце.

— Бабуль, а ты жалеешь о чем-то?

— О чем жалеть? — Вера пожала плечами. — Жизнь прожита. Не идеально, конечно. Мечтала в молодости стать учительницей, а всю жизнь в библиотеке проработала. Хотела в Париж съездить — так и не съездила. Хотела третьего ребенка — не получилось.

Голос стал тише.

— Но знаешь, что... Если бы можно было все заново прожить, я бы ничего менять не стала. Потому что все эти неидеальности — они и есть моя жизнь. Настоящая, живая. С дедушкой твоим, с вашей мамой, с вами теперь.

— А чего больше всего боялась?

— Войны. Всегда боялась, что война опять начнется. Когда самолет низко летел, сердце замирало. А потом... потом боялась, что дедушка раньше меня умрет. И вот, получилось так...

Она замолчала, покусывая губу.

— Знаешь, Машенька, старость — она про потери. Все, кого любила, уходят. Подружки, соседи, родня. Остаются только воспоминания да фотографии. И вы, внуки. Вы — это мое продолжение. Через вас я еще немножко поживу.— Бабуль, не говори так...

— Да ладно, деточка. Это нормально. Круг жизни. Главное, чтобы не зря прожито было. А у меня — не зря. Дом построили, детей вырастили, внуков понянчили. Любили друг друга. Друзьям помогали. Что еще нужно?

Она закрыла альбом, но не убрала его.

— Завтра еще посмотрим, Машенька. Устала я что-то.

Бабушка прикрыла глаза и Маше показалось, что из уголков ее глаз выкатились капельки. Но бабушка Вера встала как-то легко и подошла к окну. Она еще долго стояла и смотрела на заснеженный двор, на снег, круживший за окном и на голые ветки деревьев, слегка качающиеся на ветру.

***

Прошло с тех пор десять лет. Бабушки давно нет. А у Машеньки уже свои дети. Маша захлопнула старый альбом и положила его на место. Странные ощущения испытывала она: будто не было этого десятка лет, и они с бабушкой только вчера сидели на диване, и бабушка рассказывала ей про свою жизнь.

Маша подошла к портрету бабушки и бережно погладила его ладошкой.

— Спасибо тебе, бабушка, за твою доброту и за то, что вселила в меня веру в хорошее будущее!

Конец