Артём выехал со стройки за городом в сумерках. В багажнике лежали остатки стройматериалов — мешки с цементом, свёрнутый в рулон утеплитель, ящик с инструментами. Нужно было завезти всё в гараж, а уже оттуда ехать домой. Он не планировал задерживаться.
Гараж стоял в кооперативе «Заря», в старой промзоне. Ржавые ворота, разбитый асфальт, запах мазута и пыли. Его гараж был его святыней. Там, под брезентом, стоял его проект, его десятилетняя мечта — «Запорожец» 1971 года выпуска, который он вытащил из-под завалов хлама на даче у дяди и пять лет по вечерам и выходным возвращал к жизни. Кузов уже был зашпаклёван и загрунтован, оставалась покраска и сборка салона. Это была не машина. Это была машина времени, которая должна была вернуть ему ощущение, что не всё в жизни — это работа, ипотека и тихое отчаяние.
Он свернул на свою аллею и сразу увидел, что свет в гараже горит. Свет в гараже. Он выключил фары и медленно подкатил. Его гараж, его личный, закрытый на три замка бокс, светился из-под роллеты желтым, дрожащим светом. И перед воротами стояла чужая машина. Новая, блестящая «Toyota Camry» белого цвета.
Артём заглушил двигатель. Тишина навалилась на уши, звонкая после дороги. Он сидел и смотрел на светящуюся щель под воротами. Оттуда не доносилось ни звука. Ни работы инструментами, ни радио. Ничего.
Он вышел из машины. Ноги сами понесли его к боковой калитке — узкой, неприметной двери, которой он пользовался, когда не хотел открывать основные ворота. Калитка была приоткрыта. Не нараспашку. На сантиметр. Как будто её закрывали второпях и не дожали.
Он толкнул её. Дверь беззвучно поддалась.
И тогда он услышал. Сначала дыхание. Частое, прерывистое, женское. Потом мужской стон. Потом знакомый, низкий смех его жены, Кати. Тот самый, сдавленный, интимный смех, который она издавала, когда теряла контроль. Он не слышал этого смеха годами. Не с ним.
Артём вошёл внутрь. Он не крался. Он просто вошёл, как входят в свой дом. Гараж был заставлен. Справа — верстак, слева — стеллажи с запчастями, посередине, под люстрой-лампочкой, — «Запорожец», накрытый серым брезентом. Но сейчас брезент был скомкан и сполз на капот. И на этом брезенте, на крыше его машины, его мечты, двигались два силуэта.
Они не заметили его. Они были слишком заняты друг другом. Мужчина, широкоплечий, с короткой стрижкой, в дорогой, но теперь мяной рубашке, прижимал Катю к холодному металлу крыши. Она была в своей юбке, которая теперь была задрана выше пояса, её ноги обвивали его бёдра. Её голова была запрокинута, глаза закрыты. Рубашка мужчины была расстегнута, ремень болтался.
Они двигались в ритме, который был слишком знаком и одновременно абсолютно чужд. Это был тот самый ритм, который когда-то был их с Катей ритмом. Теперь он принадлежал ей и кому-то другому. На его машине. В его гараже. Под светом его лампочки.
Артём стоял у входа. Он не издал ни звука. Он просто смотрел. Он видел каждую деталь. Капли пота на спине мужчины. Синяк на коленке Кати (она говорила, что ударилась о табурет). Её пальцы, впившиеся в плечи незнакомца. Скомканный брезент, на котором теперь остались следы чужой страсти.
Внутри него ничего не произошло. Не было взрыва. Не было боли. Не было даже удивления. Было лишь странное, леденящее понимание. Вот оно. Вот настоящая картина его жизни. Его жена с чужим мужиком на корыте, в которое он вложил душу. Это была не метафора. Это была буквальная, физическая картина краха всего: брака, доверия, надежды, смысла.
Он стоял и смотрел. Минуту. Другую. Его лицо было абсолютно пустым.
Потом мужчина, кажется, почувствовал взгляд на своей спине. Он замедлил движения, обернул голову через плечо. Увидел Артёма.
Его лицо, секунду назад искажённое наслаждением, сначала выразило лишь раздражение от помехи. Потом понимание. Потом дикий, животный страх. Он резко оттолкнул от себя Катю, чуть не сбросив её с машины.
— Ты кто? — хрипло выдохнул он, судорожно натягивая штаны.
Катя открыла глаза. Взгляд её метнулся к двери. Увидела мужа. И её лицо… её лицо не выразило ничего. Ни ужаса, ни стыда, ни раскаяния. Оно стало просто маской. Белой, восковой, неживой. Она медленно сползла с крыши машины, попыталась прикрыть расстёгнутую блузку.
Артём не ответил. Он повернулся и вышел. Не побежал. Просто вышел через ту же калитку. Он слышал за своей спиной суматоху: шёпот, проклятья, звук падающего инструмента. Ему было всё равно.
Он вышел на улицу. Ночь была тёплой, пахло асфальтом и сиренью. Он подошёл к своей машине, открыл багажник. Там, среди мешков с цементом, лежала канистра с бензином. Он вытащил её. Пять литров. Для газонокосилки.
Потом он вернулся в гараж через основные ворота. Они уже не были закрыты изнутри. Он толкнул их, и они с грохотом поехали в стороны.
Они стояли посреди гаража, уже почти одетые, но всё ещё с видом пойманных воришек. Мужчина, красивый, спортивный, лет сорока, смотрел на него с немым вызовом. Катя стояла, прислонившись к стеллажу, и курила. Она бросила курить три года назад.
Артём прошёл мимо них, как мимо мебели. Подошёл к верстаку. Положил канистру. Потом взял со стола коробок спичек, который всегда лежал там для паяльной лампы.
Он повернулся к ним. Взял канистру. Открутил крышку.
— Что ты делаешь? — прошипел мужчина. В его голосе была смесь страха и агрессии.
Артём не ответил. Он поднял канистру и начал лить бензин. Не на них. На свою машину. На «Запорожца». На серый брезент. На стёкла. Жидкость с тихим шуршанием растекалась по металлу, пропитывала ткань, капала на бетонный пол. Резкий, едкий запах наполнил гараж.
— Ты сумасшедший! — крикнула Катя, наконец выйдя из ступора. — Это же твоя машина!
Артём закончил лить. Бросил пустую канистру. Она гулко покатилась по полу. Он достал спичку.
— Артём, нет! — её крик был искренним. В нём был ужас. Не за него. Не за их брак. За эту железную развалину, в которую он вложил столько сил.
Он чиркнул спичкой. Маленькое, жёлтое пламя вспыхнуло на кончике. Он посмотрел на него. Потом на них. На её перекошенное от ужаса лицо. На его широко раскрытые глаза.
Он бросил спичку.
Пламя не взорвалось. Оно побежало по потёкам бензина быстрыми, синими язычками, слилось в одно большое, жёлто-оранжевое море. Охватило брезент, шины, капот. Жар ударил в лицо. Стекла лопнули от температуры с сухим треском.
Он стоял и смотрел, как горит его мечта. Как плавится краска, которую он так тщательно подбирал. Как чернеет хром. Как огонь пожирает то, что было смыслом его последних пяти лет. Ему не было жалко. Он чувствовал лишь огромное, всепоглощающее облегчение. Теперь этой картинки больше не будет. Ни машины. Ни гаража как места их измены. Ничего.
— Бежим! — заорал незнакомец и рванул к выходу, толкая Катю перед собой.
Они выбежали на улицу. Артём вышел последним. Он закрыл за собой горящие ворота. Не на замок. Просто притворил.
Он повернулся. Они стояли в десяти метрах, обернувшись, и смотрели на него. На гараж, из-под ворот которого уже валил чёрный, едкий дым.
— Позвони в пожарную, — сказал Катя мужчине. Тот, не глядя на неё, полез в карман за телефоном.
Артём подошёл к своей машине, сел на капот. Он сидел и смотрел, как дым становится гуще. Слышал треск, хлопки — это лопались покрышки, взрывались остатки чего-то в багажнике. Он сидел и ждал.
Через пятнадцать минут приехала пожарная. Двое парней в боевках быстро справились с огнём — горело-то не так уж много. Они открыли ворота. От машины остался чёрный, обгоревший остов. От гаража — закопчённые стены и вонь гари.
Пожарные что-то спросили у него. Он молча показал документы на гараж. Они что-то записали, сказали что-то про «неосторожное обращение с огнём», но, видя его лицо, не стали давить. Уехали.
Наступила тишина. Была глубокая ночь. На небе не было звёзд.
Катя и тот мужчина стояли рядом. Они уже не держались за руки. Они просто стояли, не зная, что делать дальше.
Артём поднялся с капота. Подошёл к ним. Он посмотрел на незнакомца.
— Уезжай, — тихо сказал он. — И никогда больше не появляйся. Ни здесь. Ни рядом с ней. Нигде, где я могу тебя увидеть.
Мужчина, не сказав ни слова, кивнул, развернулся и почти побежал к своей белой «Тойоте». Завёл, рванул с места, оставив на асфальте чёрные полосы.
Остались они двое. Он и Катя. Она смотрела на обгоревший гараж, на чёрный скелет машины. Потом на него.
— Зачем? — прошептала она. В её голосе не было ни злости, ни упрёка. Было лишь полное, абсолютное недоумение.
— Чтобы больше не было этого места, — ответил он. — Чтобы некуда было возвращаться.
Он повернулся и пошёл к своей машине.
— Артём! — крикнула она ему вслед. — Мы… что теперь?
Он остановился, не оборачиваясь.
— Теперь ничего. Всё уже было. И всё уже кончилось. Ключ от квартиры оставь в почтовом ящике.
Он сел в машину, завёл её. В зеркале заднего вида он видел, как она стоит одна посреди пустыря, маленькая и потерянная, на фоне чёрного дыма, поднимающегося к небу.
Он уехал. Не домой. Просто уехал. Он ехал по ночному городу, и в голове у него была только одна картинка: синее пламя, бегущее по крыше «Запорожца». Оно было красивым. Чистым. Оно сожгло не машину. Оно сожгло старую жизнь. Ту, в которой были надежды, мечты и жена, которую он, как теперь понял, никогда не знал по-настоящему.
Боль придёт позже. Тоска по утраченным годам. Гнев. Отчаяние. Но сейчас была только эта огромная, оглушительная пустота. И в этой пустоте — свобода. Страшная, безрассудная, выжженная свобода. Он больше ни за что не держался. И это было ужасно. И это было правдой.
---
А как вы думаете?
Какой поступок в такой ситуации был бы проявлением силы — молча уйти, уничтожить всё, что связывает с болью, или попытаться сохранить хоть что-то для себя, даже ценой памяти?
Что оказывается ценнее в моменты предательства — чувства или самоуважение?
Поделитесь своим мнением в комментариях. Если эта история задела вас — поставьте лайк и подпишитесь на канал. Здесь мы говорим о жизни без прикрас.