Свекровь позвонила в пятницу, без пятнадцати шесть.
Я только зашла в квартиру. Сумки с продуктами ещё стояли в прихожей, куртка висела на одном плече. Дети носились по коридору — Артём пытался отнять у Сони её плюшевого зайца.
– Настенька, я заберу ребят на выходные, – сказала Галина Петровна.
Не спросила. Сообщила.
– Подождите, какие выходные? Мы же не договаривались.
– Олег знает.
Я прижала телефон плечом, пытаясь снять куртку.
– Олег мне ничего не говорил.
– Значит, забыл. Я уже подъезжаю. Через десять минут буду.
И гудки.
Я стояла в прихожей, слушая пустоту в трубке. За спиной Артём наконец отобрал зайца, Соня заревела.
Девять лет брака научили меня одному: Галина Петровна делает что хочет. Но забрать детей без предупреждения — это было слишком даже для неё.
***
Она приехала ровно через десять минут. Как обещала.
Невысокая, в своём вечном бежевом пальто, с большой сумкой, из которой торчал пакет с пирожками. Конечно, пирожки. Дети же обожали её пирожки.
– Бабушка! – Артём бросился к ней.
Соня всё ещё шмыгала носом, но при виде пирожков мгновенно забыла про зайца.
– Галина Петровна, мы не можем так. Нужно же предупреждать заранее, – я старалась говорить спокойно.
Она посмотрела на меня. Глубокие морщины на лбу, губы поджаты. Эту мину я видела сто раз. Она означала: «Я уже всё решила».
– Настя, детям полезно бывать на даче. Свежий воздух. Олег в курсе.
– Олег на работе. Я ему напишу.
– Напиши.
Она уже помогала Соне застегнуть куртку. Артём прыгал вокруг, выхватывая пирожки из сумки.
– Мама, а папа тоже приедет?
– Нет, солнышко. Папа занят.
Голос у неё дрогнул. Еле заметно. Она не подняла глаз, когда это сказала. Уставилась на молнию на Сониной куртке, хотя та давно была застёгнута.
Но я была слишком зла, чтобы замечать детали.
Через пять минут они уехали. Квартира опустела. На полу валялся плюшевый заяц.
Я набрала Олега.
Гудки. Пять. Семь. Сброс.
Написала сообщение: «Твоя мама забрала детей. Ты в курсе?»
Ответ пришёл через полчаса: «Да, договорились. Всё ок».
Договорились. Всё ок.
А мне, значит, сообщать необязательно.
Я швырнула телефон на диван. Потом подняла. Потом швырнула снова.
***
Субботу я ходила по квартире кругами. Не могла усидеть на месте.
С утра написала Олегу четыре сообщения. Длинных, злых. Про границы. Про уважение. Про то, что его мать лезет в нашу семью, а он молчит.
Он ответил вечером: «Насть, успокойся. Это же мама. Она любит детей».
Любит детей. Конечно.
А меня она не любит. Это я поняла с первого дня, когда она посмотрела на моё свадебное платье и сказала: «Интересный выбор».
Я крутила обручальное кольцо на пальце. Тонкое, золотое. Внутри гравировка: «Н+О». Олег заказал её сам, без моей просьбы. Тогда это казалось романтичным.
Сейчас — просто буквы.
Часы на кухне тикали. В раковине копилась немытая посуда. Я налила себе кофе, забыла про него, он остыл.
Вечером позвонила Вика.
– Ты чего такая кислая? – её голос всегда звучал так, будто она улыбается.
– Свекровь детей забрала. Без спроса.
– Ого. И что Олег?
– Олег «в курсе».
Вика помолчала. Мы дружили пятнадцать лет, с института. Она знала меня лучше, чем я сама.
– Слушай, может, это и хорошо? Отдохни. Сходи куда-нибудь.
– Куда мне идти?
– Ну не знаю. В кино. В кафе. Ты когда последний раз была где-то без детей?
На самом деле я не помнила.
– Подумай, – сказала Вика. – Позвони, если что.
Я не позвонила. Легла спать рано, в десять. Смотрела в потолок и думала о том, что завтра Олег вернётся с работы и мы поговорим.
Нормально поговорим. Как взрослые люди.
***
В воскресенье Олег уехал в восемь утра.
– Клиент срочный, – сказал он, натягивая куртку. – Приеду поздно.
Я стояла в коридоре в халате. Не накрашенная, с мокрыми после душа волосами.
– В воскресенье? Серьёзно?
– Настя, ну ты же знаешь мою работу.
Потом он чмокнул меня в щёку. Запах его одеколона — того, дорогого, который он берёг для особых случаев. Раньше я любила этот запах.
– Позвоню, как освобожусь.
И дверь захлопнулась.
Я осталась одна.
День тянулся бесконечно. Я убралась в детской. Сложила разбросанные игрушки, поправила мультяшное бельё на кроватях. В комнате пахло детским шампунем — тем, с уточкой на бутылке.
Тишина давила на уши.
В три часа дня пришло сообщение от Вики: «Ты не поверишь кого я вижу».
И фотография.
Я открыла её машинально. Ожидала увидеть какую-нибудь знаменитость или бывшего однокурсника.
Увидела мужа.
Олег стоял в холле торгового центра. «Метрополис» — я узнала эти колонны, эти пальмы в кадках. Рядом с ним женщина. Высокая, тёмные волосы, красное пальто.
Они держались за руки.
Они смеялись.
Я увеличила фото. Пальцы дрожали, экран прыгал. Его лицо. Её лицо. Их руки.
В груди стало пусто. Как будто кто-то вынул оттуда что-то важное и не вернул.
Я перестала дышать. Потом резко выдохнула, и воздух резал горло.
Телефон завибрировал. Вика звонила.
– Насть, это же Олег? Скажи, что я ошиблась.
Я молчала.
– Настя?
– Это он.
Голос был чужой. Не мой.
– Чёрт. Чёрт, Насть, прости. Я не хотела так. Я думала, может, сестра, знакомая...
– У него нет сестры.
– Я знаю. Прости. Я сейчас приеду.
– Не надо.
Я сбросила вызов.
Потом вгляделась в фото снова. Его улыбка. Та самая, которую я не видела уже месяцы. Ямочка на подбородке. Щетина, которую он утром не стал брить.
Для неё не стал брить.
Меня затошнило.
***
Олег вернулся в девять вечера. Весёлый. Довольный. Пахнущий тем же одеколоном — но теперь к нему примешивалось что-то чужое. Цветочное. Сладкое.
– Привет! Как день?
Я сидела на кухне. Свет не включала. Только лампочка над плитой горела жёлтым.
– Хорошо.
Он прошёл мимо, к холодильнику. Открыл, закрыл. Ничего не взял.
– Мама завтра детей привезёт. Часов в десять.
– Хорошо.
Он наконец поднял глаза. Нахмурился.
– Ты чего такая? Заболела?
– Нет.
Он пожал плечами. Вышел из кухни. Потом я услышала, как он включил телевизор в комнате.
Я смотрела на своё кольцо. «Н+О». Настя и Олег. Девять лет. Двое детей. Квартира в ипотеке.
И фотография в телефоне.
Что же делать? Я не понимала. Всё, чему меня научила жизнь — как успокоить плачущего ребёнка, как приготовить ужин из ничего, как улыбаться, когда хочется кричать — всё это было бесполезно.
Я просто сидела и смотрела на кольцо.
***
Утром приехала свекровь.
Дети влетели в квартиру как ураган. Артём сразу побежал к своим машинкам, Соня прижимала к груди нового плюшевого медведя.
– Мама, смотри! Бабушка подарила!
Я улыбалась. Губами — улыбалась. Руки за спиной сжимала в кулаки, чтобы не дрожали.
– Красивый, солнышко. Иди поиграй.
Галина Петровна стояла в прихожей. Не снимала пальто.
– Настя.
– Спасибо, что привезли.
Я не смотрела ей в глаза. Боялась, что она увидит.
– Настя, – повторила она.
Что-то в её голосе заставило меня поднять взгляд.
Она смотрела на меня. Губы поджаты, руки сложены на груди. Та самая мина. Но в глазах — что-то другое. Не привычное упрямство. Что-то похожее на жалость.
– Вы знали, – сказала я.
Это не был вопрос.
Она молча кивнула.
Пол ушёл из-под ног. Или это у меня подкосились колени. Я схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.
– Давно?
– Месяц назад. Случайно увидела их. В кафе на Тверской.
– И молчали.
– Не нашла слов.
Я рассмеялась. Звук был страшный, хриплый.
– Не нашли? Вы — и не нашли?
Она не ответила.
– Зачем вы забрали детей?
– Чтобы они не видели.
– Что не видели?
– Чтобы он не привёл её сюда. Когда дети дома — не приведёт. А когда пусто...
Горло сжалось. Я не могла выдавить ни слова.
Свекровь смотрела на меня. Морщины на её лбу казались глубже обычного. Или это свет так падал.
– Я не хотела тебе так. Думала — сам скажет. Думала — закончится само. Он же мой сын, Настя. Но внуки...
Она не договорила.
Артём выбежал из комнаты:
– Мама! Бабушка! Смотрите, какую башню я построил!
Галина Петровна наклонилась, погладила его по голове.
– Потом покажешь, солнышко. Бабушке пора.
Она выпрямилась. Посмотрела на меня в последний раз.
– Я защищала внуков. Не его.
И вышла.
Дверь щёлкнула. Детские ботинки стояли у порога — грязные, с налипшей глиной. Вешалка покачивалась от сквозняка.
Я осталась стоять в прихожей. Артём тянул меня за руку:
– Мама, ну пойдём же!
– Сейчас, зайчик. Иди пока.
Он убежал.
Я медленно сняла кольцо с пальца. Оно соскользнуло легко — я похудела за последний год, не замечала. Посмотрела на гравировку внутри. «Н+О».
Положила кольцо на тумбочку в прихожей.
Звук металла о дерево показался оглушительным.
***
Прошёл месяц.
Олег переехал к ней. К той, в красном пальто. Её зовут Марина, ей двадцать семь, она работает в его офисе. Я узнала это не от него — от общих знакомых.
Сам он так и не признался. Даже когда я показала ему фото.
«Это не то, что ты думаешь», – сказал он.
Я не стала спорить.
Дети видят его по выходным. Он забирает их в субботу, привозит в воскресенье. Артём рассказывает про «папину новую квартиру». Соня молчит. Ей пять лет, но она всё понимает.
Со свекровью мы больше не ссорились. Не помирились тоже. Она звонит раз в неделю — спросить про детей. Говорит мало. Я отвечаю ещё меньше.
Она же защищала внуков. Не меня. Не его. Только их.
И я до сих пор не понимаю, что чувствую по этому поводу.
Благодарность? За то, что Артём и Соня не видели, как папа «на работе»?
Обиду? За то, что она знала и молчала месяц?
Злость? На себя — за то, что кричала на неё в пятницу, когда она на самом деле спасала моих детей от правды, которую я сама не хотела видеть?
Кольцо до сих пор лежит на тумбочке. Я не выбросила его. Сама не знаю, зачем храню.
Вика говорит — это нормально. Говорит, я справлюсь. Говорит, что через год буду смеяться над этим.
Я не верю. Но киваю.
Вчера Галина Петровна прислала сообщение: «Можно заберу детей на выходные? На дачу».
Я перечитала его три раза.
Потом написала: «Да».
И добавила: «Спасибо».
Она не ответила. Но я знаю — она поняла.
Иногда защита выглядит как вмешательство. Иногда молчание громче крика. Иногда свекровь, которую ты ненавидела все эти годы, оказалась единственной, кто думал о твоих детях.
А муж, которому ты верила столько лет, — человеком, которого ты никогда не знала.
Но вот чего я так и не могу решить.
Правильно ли я сделала, что накричала на неё тогда? Или надо было почувствовать, что что-то не так?
Должна ли была свекровь сказать мне раньше? Или она права — надеялась, что само рассосётся?
Я теперь каждый день задаю себе этот вопрос. И каждый день не нахожу ответа.
Сейчас читают: