Шкаф открылся с привычным скрипом.
Я стояла перед ним и глядела на полки. Двадцать три предмета. Я считала.
Фарфоровые статуэтки. Вазочки с завитушками. Салфетки с вышивкой. Подставки под горячее. Рамки для фотографий с ангелочками по углам.
Ни одной вещи, которую я бы выбрала сама.
Телефон на кровати завибрировал. Я знала, кто это, ещё до того, как посмотрела на экран. Холод прошёл по животу.
«Мариночка, мы с папой уже выехали! Везём тебе подарочек!»
Три восклицательных знака. Смайлик с сердечком.
Я закрыла шкаф.
***
Семь лет назад Тамара Петровна вручила мне первый подарок. Это была вазочка. Розовая, с золотой каёмкой и нарисованными розами.
– Для цветочков, – сказала она тогда и улыбнулась.
Андрей стоял рядом и смотрел на меня. Я сказала «спасибо». Поставила вазочку на полку. А потом, когда они уехали, убрала в шкаф.
Мне было двадцать семь. Я думала, что это единичный случай.
Я ошибалась.
На каждый праздник — подарок. На каждый приезд — сюрприз. День рождения, Новый год, Восьмое марта, просто так — потому что увидела в магазине и вспомнила о тебе.
Вазочки, статуэтки, салфетки — всё с завитушками и золотой каёмкой.
Я улыбалась. Благодарила. Убирала в шкаф.
– Ты же понимаешь, она старается, – говорил Андрей.
Я понимала.
– Она так выражает любовь.
Я кивала.
– Просто прими это.
Я принимала. Складывала. Хранила.
Шкаф заполнялся.
***
Четыре года назад я не выдержала.
Это был фарфоровый ангел. Белый, с золотыми крыльями и выражением вечного умиления на круглом личике. Он смотрел на меня со своей полки, и мне хотелось закричать.
Андрей уже уехал в командировку. Я взяла ангела. Завернула в газету. И выбросила.
Мусорное ведро стояло под раковиной. Я закрыла дверцу и выдохнула.
Свобода.
На следующий день приехала Тамара Петровна. Без предупреждения — она любила сюрпризы.
– Мариночка, а где скатерочка, которую я вам привозила в прошлый раз? Хотела глянуть, как смотрится с новыми салфеточками.
Я растерялась.
– В шкафу, наверное.
– А покажи?
Она открыла шкаф в гостиной. Потом в спальне. Потом на кухне.
– Ой, а ангелочек где? Я его не вижу.
Жар поднялся к щекам.
– Он... упал. Разбился.
Тамара Петровна замерла.
– Разбился?
– Да. Я хотела протереть пыль и...
– А где осколочки?
Я молчала.
Она посмотрела на меня. Потом пошла на кухню. Открыла дверцу под раковиной.
Из дверного проёма я видела, как она достаёт свёрток из газеты. Разворачивает. Ангел лежит на её ладони. Целый. Только нос немного выщербленный — я ударила его о край ведра.
– Мариночка.
Её голос стал тихим.
– Ты выбросила мой подарок?
Три часа.
Три часа она говорила. Плакала. Кричала. Снова плакала.
«Я для неё стараюсь, а она!» «Думаешь, легко было найти?» «Специально для тебя выбирала!» «Как дочь родная, а ты!»
Я вжималась в стену и молчала.
Андрей вернулся из командировки в разгар скандала. Встал между нами.
– Мама, успокойся.
– Она выбросила моего ангела!
– Это же просто статуэтка.
– Это не просто статуэтка! Это подарок! От чистого сердца!
Тамара Петровна развернулась ко мне.
– Ты хоть понимаешь, что это значит? Подарок — это часть души. Выбросить подарок — всё равно что сказать человеку: ты мне не нужен.
Я открыла рот. Хотела сказать: «Я не это имела в виду». Или: «Простите». Или: «Он просто не вписывался в интерьер».
Но слова застряли в горле.
– Я так и знала, – сказала Тамара Петровна. – Ты меня не любишь.
Она уехала. Ангел остался лежать на кухонном столе.
Неделю Андрей не разговаривал со мной нормально. Отвечал односложно. Вздыхал. Тёр переносицу.
– Ты понимаешь, как ей больно?
Я понимала.
– Она же для тебя старается.
Я кивала.
– Просто... не делай так больше. Ладно?
Я поставила ангела обратно на полку.
С тех пор я не выбросила ни одной вещи.
***
Звонок в дверь.
Я одёрнула свитер. Проверила улыбку в зеркале. Открыла.
– Мариночка!
Тамара Петровна шагнула в прихожую, и меня окутал запах цветочных духов. Поцеловала в щёку.
– Как же я соскучилась! Андрюша дома?
– В комнате.
– Ой, что-то похудела ты. Плохо кушаешь?
Я не ответила. Провела их в гостиную.
Андрей вышел из спальни. Тамара Петровна кинулась к нему.
– Сыночка!
Они обнялись. Я смотрела и чувствовала, как тикают часы на стене.
– Садитесь, я чай поставлю.
На кухне я открыла кран. Вода шумела, заглушая голоса из гостиной. Чайник наполнялся.
Двадцать три предмета в шкафу.
Двадцать три куска её любви.
Двадцать три вещи, которые я ненавижу.
На самом деле я уже давно знала, что это не любовь. Но признаться себе — страшнее, чем терпеть.
Чайник закипел. Я вернулась в гостиную.
– Мариночка, мы тебе подарочек привезли!
Тамара Петровна достала из пакета коробку. Развернула. На её ладони сидела фарфоровая кошка. Рыжая, с голубым бантом на шее.
– Увидела в магазине и сразу подумала о тебе! Ты же любишь кошечек?
Я не люблю кошечек.
Я не люблю фарфор.
Я не люблю статуэтки, вазочки, салфеточки и рамочки с ангелочками.
– Спасибо.
Я взяла кошку. Она была холодная и гладкая.
– Нравится?
Тамара Петровна смотрела на меня. В её глазах было ожидание. Надежда. Жажда одобрения.
– Очень красивая.
– Правда? Я так рада! Ты же знаешь, я всегда стараюсь выбрать что-то особенное. Специально для тебя.
Она улыбалась.
– Поставь на полочку. К остальным.
Я встала. Пошла в спальню. Открыла шкаф.
Двадцать три предмета смотрели на меня.
Я поставила кошку на единственное свободное место.
– Ой, Мариночка!
Тамара Петровна стояла в дверях спальни. Я не заметила, как она пошла за мной.
– Какая красота! Ты всё сохранила!
Она мягко отодвинула меня и начала перебирать предметы.
– О, смотри, помнишь эту вазочку? Первый подарок. А это — салфеточки из Суздаля. А это...
Она замерла.
– Ангелочек!
Достала его с полки. Провела пальцем по выщербленному носу.
– Надо же. Всё-таки сохранила.
Она повернулась ко мне.
– Я знала. Знала, что ты меня любишь. Ты же не смогла его выбросить, правда?
Я молчала.
– Вот видишь. А ты тогда говорила, что он разбился. Хитрюша.
Она погрозила мне пальцем и засмеялась.
– Андрюша! Иди сюда! Посмотри, как Мариночка трепетно хранит мои подарки!
Андрей появился в дверях. Свёкор остался в гостиной — он никогда не вмешивался.
Андрей посмотрел на полки. На мать. На меня.
– Видишь? Видишь? Целый шкаф! Каждую вещь сохранила!
Тамара Петровна прижала ангела к груди.
– Вот что значит настоящая семья. Вот что значит — ценить.
Что-то щёлкнуло. Внутри. Я услышала свой голос — и не узнала его.
– Тамара Петровна.
Голос вышел чужим. Низким.
Она обернулась.
– Я ненавижу эти вещи.
Тишина.
Часы в гостиной тикали так громко, что я слышала каждый удар.
– Что?
– Я ненавижу каждую вещь в этом шкафу. Вазочки. Статуэтки. Салфетки. Этого ангела. Я храню их не потому, что люблю. Я храню их, потому что боюсь.
Тамара Петровна медленно опустила руку с ангелом.
– Мариночка...
– Четыре года назад вы полезли в мусорку. В мою мусорку. В моём доме. Вы искали там свой подарок. А потом три часа кричали на меня.
– Я не кричала, я...
– Кричали. Плакали. Называли неблагодарной. Говорили, что я вас не люблю.
Я сделала шаг к ней.
– И я испугалась. Потому что Андрей неделю со мной не разговаривал. Потому что вы приезжаете каждый месяц и проверяете, всё ли на месте. Потому что если я выброшу хоть одну салфеточку — будет скандал.
Тамара Петровна побледнела.
– Это неправда. Я никогда...
– Вы лезете в шкафы. Вы спрашиваете, где что стоит. Вы помните каждый подарок. Каждый.
Я показала на полки.
– Вот это — не любовь. Это контроль. Вы дарите мне вещи, которые мне не нравятся. Вы не спрашиваете, что мне нужно. Вы не интересуетесь, что я люблю. Вы просто покупаете то, что нравится вам, и ждёте благодарности.
– Андрюша!
Тамара Петровна повернулась к сыну.
– Ты слышишь, что она говорит?
Андрей стоял в дверях и молчал. Его лицо ничего не выражало.
– Сыночка, скажи ей!
– Что сказать, мама?
Тамара Петровна вцепилась в его рукав.
– Что она неправа! Что я... что я для них стараюсь!
Андрей вздохнул. Потёр переносицу.
– Марина.
Он посмотрел на меня.
– Может, не сейчас?
Грудь стала пустой.
– Не сейчас?
– Мама расстроена. Давай поговорим потом.
Я молчала.
Семь лет.
Семь лет я улыбалась, благодарила, убирала в шкаф. Семь лет я смотрела, как муж выбирает сторону. Семь лет я была удобной, понимающей, терпеливой.
– Нет.
Андрей моргнул.
– Что?
– Нет. Мы не поговорим потом. Мы поговорим сейчас.
Я посмотрела на Тамару Петровну.
– Я больше не буду хранить вещи, которые мне не нужны. Если вы хотите дарить подарки — спросите, что мне нравится. Если вам важны только ваши подарки, а не я — это ваш выбор.
Тамара Петровна открыла рот. Закрыла.
– И ещё. Вы больше не будете лезть в мои шкафы. Это мой дом. Мои вещи. Моё пространство.
Она смотрела на меня. Потом на Андрея. Потом снова на меня.
– Андрюша. Ты это слышал?
– Мама...
– Нет. Нет!
Она поставила ангела на полку. Резко. Неаккуратно. Он покачнулся, но устоял.
– Я ухожу. Петя! Мы уходим!
Свёкор появился в коридоре. Посмотрел на жену. На сына. На меня. Пожал плечами и пошёл надевать ботинки.
– И не думай, что я это забуду!
Тамара Петровна схватила сумку.
– Семь лет я к ним как к родным! А она! Она!
Дверь хлопнула.
Мы остались в спальне. Я и Андрей.
– Ты понимаешь, что теперь будет?
Я не ответила.
– Она месяц будет плакать. Звонить каждый день. Жаловаться отцу, сёстрам, соседям.
– Пусть.
– Марина.
Он подошёл ближе.
– Зачем ты так? Нельзя было просто... промолчать?
Я посмотрела на него.
– А ты?
– Что я?
– Зачем ты молчал? Семь лет. Почему ты никогда не сказал ей, что мне не нравятся её подарки? Почему ты ни разу не встал на мою сторону?
Андрей отвёл взгляд.
– Она моя мать.
– А я твоя жена.
Он молчал.
Часы тикали.
Я открыла шкаф. Взяла вазочку. Розовую, с золотой каёмкой. Первый подарок.
– Что ты делаешь?
Я поставила вазочку на кровать. Достала статуэтку пастушки. Положила рядом.
– Марина, прекрати.
Салфетки из Суздаля. Подставка под горячее. Рамка с ангелочками.
– Хватит!
Андрей схватил меня за руку.
Я посмотрела на него.
– Отпусти.
Он отпустил.
Я продолжала вытаскивать вещи. Одну за другой. Пока шкаф не опустел.
Двадцать четыре предмета — с новой кошкой — лежали на кровати.
– И что теперь?
Я взяла коробку из-под обуви.
– Сложу. Уберу на антресоль. Если она спросит — скажу, где лежат. Но в шкафу их больше не будет.
Андрей молчал. Потом развернулся и вышел.
Дверь в спальню он не закрыл.
***
Прошёл месяц.
Тамара Петровна звонит Андрею каждый день. Мне — ни разу. Она уже рассказала всем, какая у сына неблагодарная жена. Как она старалась. Как её унизили.
Андрей ездит к родителям один. Возвращается молчаливый, трёт переносицу, вздыхает. Мы почти не разговариваем.
На самом деле мы и раньше не особо разговаривали. Просто теперь я это вижу.
Шкаф в спальне стоит пустой.
Иногда я открываю его и смотрю на полки. Там ничего нет. Только пыль.
И мне легче дышать.
Но я думаю: может, надо было промолчать? Потерпеть ещё год, пять, десять? Улыбаться, благодарить, складывать в шкаф?
А потом думаю: нет.
Просто — нет.
Коробка с подарками стоит на антресоли. Я не выбросила их. Не разбила. Не сожгла.
Но я больше не притворяюсь, что они мне дороги.
И каждый раз, когда я открываю пустой шкаф, я вспоминаю, как свекровь умилялась: «Как трепетно хранит!»
Она не знала главного.
Это был не музей любви.
Это был музей страха.
Шкаф пустой. Муж молчит. Свекровь плачет.
Лайк + подписка = счастливый автор и новые рассказы для вас! 😄✍️