Предыдущая часть:
Сергей, поняв, что контроль над ситуацией потерян, развернулся и бросился бежать вглубь парка, к забору. Его подручные, получив несколько увесистых ударов палками по спинам и ногам, моментально последовали за ним, забыв и о задании, и о деньгах.
Как только последний нападавший скрылся из виду, Светлана бросилась к Денису. Она упала перед ним на колени. Его лицо было залито кровью из рассечённой брови, один глаз заплыл.
— Дениска… Денисочка, родной, ты живой? Дышишь? — её пальцы дрожали, когда она пыталась приподнять его голову.
Он с трудом открыл уцелевший глаз. Взгляд был мутным, но осмысленным.
— Живой… — прошептал он хрипло, с трудом выговаривая слова. — Как там… дружок?
Пёс лежал рядом, тяжело и прерывисто дыша. На его боку, сквозь шерсть, уже проступало тёмное, влажное пятно.
— Досталось и ему, — сдавленно выдохнула Светлана, осторожно касаясь собаки. — Держись, мальчик, держись.
— Спасибо вам… большое человеческое спасибо, — обернулась она к бездомным, которые теперь окружили их кольцом, настороженно поглядывая по сторонам.
Бородач в ушанке, тот самый, что командовал, шагнул вперёд.
— Пустяки. Валентина Петровна нам много добра делала. Супчиком горячим кормила, одежду тёплую находила. А я тебя, девушка, с ней видел, — он ткнул пальцем в сторону Светланы. — В тот самый ливень. Когда ты её на своей машине к дачам подвезла. Она потом всем рассказывала, какая ты душевная. Значит, наша.
Светлана, наконец вспомнив о главном, потянулась к телефону, валявшемуся на земле, чтобы вызвать и скорую, и полицию.
***
Спустя час Денис уже лежал в чистой, пахнущей антисептиком палате травматологического отделения. Голова была туго перебинтована. Как выяснилось, помимо сотрясения и множества ушибов, у него было два сломанных ребра. Светлана сидела рядом на табуретке, молча меняя прохладный компресс на его лбу. На полу, на принесённом из дома коврике, мирно посапывал Дружок. Ему зашили рану, сделали повторный рентген и, к всеобщему удивлению, разрешили остаться в палате — в виде исключительного жеста уважения к «собаке-герою», как его теперь называли санитарки.
— Ну как ты? — тихо спросила Светлана, осторожно проводя пальцами по его неповреждённой щеке.
— Смеяться больно, — попытался улыбнуться Денис одними уголками губ, стараясь не двигать лицом. — Но я… счастлив.
— Счастлив? — удивилась она. — Тебя же чуть не убили.
— Потому что ты здесь. Рядом. — Он медленно, преодолевая боль, повернул голову, чтобы лучше видеть её. — Я давно… с той самой минуты, когда увидел тебя в холле ветеринарной клиники, весь перепачканный, с глазами полными ужаса и решимости… я хотел тебе это сказать. Но всё не было подходящего момента.
Он накрыл её руку, лежавшую на одеяле, своей тёплой, крупной ладонью.
— Я не думал, что вообще способен на такое. Полюбить кого-то так быстро, так сильно и так… навсегда. Ты удивительная, Света. Смелая, добрая, настоящая. Та, кого я искал всю жизнь, даже не зная, что ищу.
Светлана опустила глаза. В груди что-то болезненно и сладко сжалось, перехватив дыхание.
— Денис, не надо, — прошептала она. — Ты забываешь… я же беременна. Это ребёнок Артёма.
— Света… — Денис сделал попытку приподняться и тут же поморщился, схватившись за бок. — Ребёнок не виноват в грехах своего биологического отца. Этот малыш — твой. Часть тебя. А значит, я уже люблю его. Мы воспитаем его вместе. Если ты, конечно, разрешишь мне быть рядом. Но для начала… — в его глазах вспыхнул знакомый огонь решимости, — для начала я предлагаю наконец-то наказать тех негодяев. Как только меня выпишут, я немедленно подаю официальное заявление в полицию. Со всеми доказательствами.
Светлана не сдержалась. Тихий, счастливый всхлип вырвался у неё из груди. Она осторожно, стараясь не давить на его повреждённую сторону, приникла к его плечу, чувствуя, как слёзы катятся по щекам и впитываются в больничную ткань.
— Спасибо тебе… — прошептала она. — Спасибо за всё.
***
Незаметно пролетел месяц. За это время в жизни Светланы, Дениса и даже Виктора Соколова многое стремительно изменилось к лучшему, и в первую очередь — в плане здоровья и ясности намерений. Судебный процесс по делу о расторжении брака и оспаривании брачного договора подходил к своей кульминации. В переполненном зале суда Артём, нанявший на последние деньги дорогих столичных адвокатов, сидел с каменным, надменным выражением лица, выдававшим внутреннюю уверенность в победе.
— Ваша честь, — вещал его главный защитник, молодой человек в безупречном костюме. — Мой клиент, Артём Сергеевич Егоров, является здесь не просто истцом, а жертвой. Жертвой систематического психологического давления и клеветы со стороны супруги, страдающей, как подтверждают независимые экспертизы, психическим расстройством. Вот заключения от двух ведущих психиатров. У г-жи Егоровой диагностирована параноидная шизофрения с элементами мании преследования и слуховыми галлюцинациями. Вся эта фантасмагорическая история с «отравлениями», «заговорами» и «тайными записями» — плод её больного воображения, призванный скрыть собственные крупные хищения из фирмы «Соколов-Групп». Мы настаиваем на признании ответчицы недееспособной и передаче всего совместно нажитого имущества, включая квартиру, в полную собственность нашего подзащитного.
Светлана сидела на скамье ответчиков, бледная, но собранная. Справки, лежавшие перед судьёй, выглядели пугающе убедительно — печати, подписи, официальные бланки. Судья, пожилая, опытная женщина с строгим лицом, хмурилась, перелистывая толстую папку.
— Ответчик Егорова, вам есть что сказать по существу предъявленных обвинений и заключений экспертизы? — спросила она, снимая очки.
Светлана медленно поднялась. Её живот уже мягко округлился, что было заметно под свободным платьем.
— Это ложь, ваша честь. Полная и наглая ложь. Я абсолютно здорова. А мой муж, вернее, уже бывший муж, — опасный преступник, который пытался убить человека и подставить меня.
— Доказательства? — скучающим, почти насмешливым тоном протянул адвокат Артёма, разводя руками. — Ваши «доказательства» так и не были предъявлены суду. Папку с якобы компрометирующими документами вы, по вашим же словам, «потеряли». Свидетелей, которые могли бы подтвердить ваши фантастические обвинения, у вас тоже нет. Одни голословные утверждения.
В зале наступила тягостная тишина. Казалось, дело вот-вот будет проиграно. Но в этот самый момент от дверей зала раздался громкий, уверенный голос, знакомый многим присутствующим:
— Свидетель есть.
Все головы повернулись. В зал, сопровождаемый судебным приставом, въехал Виктор Валерьевич Соколов. Он сидел в инвалидной коляске, но выглядел бодро, глаза его горели ясным, холодным огнём. Вёл коляску Денис. Его лицо ещё хранило следы побоев, но держался он прямо и уверенно.
По залу прокатился гул изумления. Артём вскочил с места, его лицо моментально побелело, как мел.
— Виктор Валерьевич… но вы же… в коме… — вырвалось у него бессвязно.
Судья, явно удивлённая, поправила очки.
— Гражданин Соколов, в материалах дела имеется справка о вашей недееспособности и нахождении в вегетативном состоянии.
— Как видите, ваша честь, слухи о моём здоровье, как и о многих других вещах в этом деле, оказались сильно преувеличены, — громко и чётко произнёс Соколов. — Я требую слова как потерпевший и как свидетель.
— Протестую! — выпалил адвокат Артёма, тоже поднявшись. — Данное лицо не заявлено в списке свидетелей, его психическое состояние…
— Протест отклонён, — холодно отрезала судья, пристально глядя на Соколова. — Говорите. Но кратко и по существу.
Соколов подъехал к свидетельской трибуне. Его палец, прямой и недрогнувший, был направлен прямо на Артёма.
— Этот человек, — голос Соколова гремел, заполняя собой весь зал, — пытался меня убить. Он систематически, через подмешивание в пищу и питьё сильнодействующего препарата, подрывал моё здоровье, чтобы завладеть компанией. Он же организовал подделку подписей сотрудницы, г-жи Егоровой, на ряде финансовых документов. Он вор, мошенник и отравитель. Но главное… — Соколов сделал эффектную паузу, переводя взгляд на Дениса, стоявшего рядом, — главное, что он пытался украсть бизнес не просто у меня. Он пытался украсть его у моего единственного, законного наследника и сына. Я официально заявляю здесь и сейчас: Денис Тарасов — мой родной сын. Я признаю его и утверждаю в правах наследника.
В зале воцарилась абсолютная тишина, которую через секунду взорвал шквал возгласов, шёпота, щелчков фотокамер. Артём медленно, будто в замедленной съёмке, опустился на стул. Его плечи сникли, маска непробиваемой уверенности разлетелась в прах.
— Это конец, Артём, — тихо, но так, что он наверняка услышал, сказала Светлана через проход.
И вдруг, словно пружина, Артём вскочил. Его глаза метнулись к запасному выходу.
— Я не сяду! Вы все лжёте! — дико закричал он и бросился к двери.
Но было поздно. В дверях его перехватили два массивных судебных пристава, которые, как выяснилось, стояли там не просто так.
— Гражданин Егоров, — сурово произнёс старший из них, преграждая путь грудью. — Вы задержаны. По подозрению в покушении на убийство, мошенничестве в особо крупном размере, подделке документов и ряде других преступлений.
В зал следом вошли сотрудники полиции в форме. И не одни. Между ними, в наручниках, без былого лоска и дорогого макияжа, шла Регина. Она выглядела постаревшей на десять лет.
— Она уже дала подробные показания, — кивнул в её сторону следователь в гражданском, обращаясь к суду. — Пыталась выторговать себе смягчение приговора, полностью сдав подельника. Предоставленные видеозаписи со скрытой камеры, результаты токсикологической экспертизы крови потерпевшего Соколова и его собственные показания полностью подтверждают факт их преступного сговора.
Артём, услышав это, окончательно обмяк. Его лицо стало землистым.
— А ещё, — добавил пристав, сверяясь с электронным планшетом, — на вас, гражданин Егоров, числится федеральный розыск за злостную неуплату алиментов. Гражданка Сидорова Елена из города Тверь и двое ваших несовершеннолетних детей передают вам, так сказать, привет.
Зал ахнул уже по-настоящему громко. Светлана смотрела на бывшего мужа широко открытыми, полными не столько боли, сколько горького изумления глазами.
— Двое детей… — прошептала она, и в голосе её не было уже ничего, кроме ледяного презрения. — Значит, ты лгал всегда. Во всём.
Артёма и Регину под белые руки вывели из зала суда под конвоем. Дверь захлопнулась за ними, будто поставив точку в целой эпохе лжи.
Соколов на коляске подъехал к Светлане. Его взгляд был теперь не холодным, а тёплым и усталым.
— Простите меня, Светлана. Я был слеп, горд и глуп. Вы не только талантливейший художник, но и человек огромной силы духа и честности. Я хочу, чтобы вы возглавили весь дизайнерский департамент холдинга. Давайте начнём всё с чистого листа.
Светлана улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы, невольно положив руку на округлившийся живот.
— Спасибо вам, Виктор Валерьевич, огромное спасибо. Но… нет. Я больше не хочу строить чужие стены и проектировать чужие интерьеры. Моя жизнь — это живопись. Только она.
***
Прошло ещё несколько месяцев. В просторном, залитом мягким светом зале престижной галереи современного искусства звучала тихая, лиричная музыка. Народу собралось много: важные критики в очках, журналисты с диктофонами, ценители искусства, коллеги-художники. Но в центре всеобщего внимания висело одно-единственное, огромное полотно.
На нём был изображён серый, беспросветный городской ливень, мокрый, поблёскивающий асфальт, размытые фары машин. И посреди этой всепоглощающей серости и тоски — одинокая, но не сломленная фигура пожилой женщины. Она стояла на остановке, и в её глазах, написанных с удивительной теплотой и любовью, светилась такая мудрая, такая всепонимающая доброта, что у многих зрителей наворачивались слёзы. Картина называлась «Ангел на остановке».
Рядом с картиной, смущённо улыбаясь, стояла сама героиня — Валентина Петровна. Но это была уже не та сгорбленная старушка в старом плаще. На ней было элегантное бархатное платье тёмно-синего цвета, а на шее скромно поблёскивала нитка натурального жемчуга. Личный подарок Виктора Соколова в знак бесконечной благодарности. Бабушка сияла, как ёлочная игрушка.
— Ох, Светочка, родная! — смахнула она слезинку краем носового платка. — Ну зачем ты меня, старую, так разукрасила, а? Я ж попроще, поскромнее буду!
— Вы самая красивая, Валентина Петровна, — обняла её Светлана, целуя в морщинистую щёку. — Теперь вы — настоящая душа и совесть всего дома Соколовых. И наша самая любимая бабушка.
Чуть поодаль, на удобном диванчике у стены, сидели, взявшись за руки, Виктор Валерьевич и Галина Ильинична. Они смотрели друг на друга не как пожилые люди, пережившие драму, а как влюблённые подростки, которым дали второй шанс. Болезнь, благодаря своевременному антидоту и заботе Дениса, отступила. А любовь, как известно, творит чудеса куда более действенные, чем любые лекарства.
— Дамы и господа! Внимание, пожалуйста! — раздался сдержанно-торжественный голос с небольшого подиума. К микрофону подошёл элегантный мужчина в очках и строгом костюме — представитель известного московского аукционного дома. — По просьбе организаторов и в качестве специального, незаявленного в каталоге лота-сюрприза, мы рады представить ещё одну работу Светланы Егоровой. Картина называется «Брызги надежды».
На центральный мольберт выставили холст среднего размера. На первый взгляд, это была просто абстракция — беспорядочные, энергичные мазки чёрной краски, заливавшие почти всю поверхность. Но табличка под ней гласила, что это работа, созданная в состоянии сильного эмоционального порыва.
— Мы провели тщательную экспертизу, включая рентгенофлуоресцентный анализ, — продолжал аукционист. — И под этим мощным, трагическим слоем чёрного была обнаружена совершенно уникальная, скрытая композиция, полная невероятной экспрессии и скрытого света. Это диалог художника с самой собой в момент наивысшего отчаяния и прорыва. Начальная цена — сто тысяч рублей.
Зал на секунду замер, а затем взорвался. Гул голосов, поднятые руки, номера лотов. Ставки взлетали с головокружительной скоростью: двести, триста, пятьсот тысяч…
— Восемьсот тысяч! Есть восемьсот тысяч! Раз… два… — молоток аукциониста гулко ударил по столику. — Продано! За восемьсот тысяч рублей!
Светлана стояла, буквально не веря своим ушам. Она смотрела на свой, казалось бы, испорченный и когда-то выплеснувший всю её боль холст, который теперь оценили в целое состояние. Денис тихо подошёл к ней сзади и осторожно, бережно обнял за плечи.
— Это просто невероятно, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Денис, ты только подумай… такие деньги… За картину, которую я хотела выкинуть.
— За правду, — тихо поправил он, целуя её в висок, а потом взял её руку, ещё пахнущую скипидаром и краской, и прижал к своим губам. — За твою правду, которая оказалась дороже любых выдумок.
Рядом с ними, в современной, стильной коляске, сладко посапывал трёхмесячный малыш Даниил, тщательно обёрнутый в тёплый плед. А у ног Дениса, положив свою седую морду на его лакированный ботинок, мирно дремал уже немолодой, но абсолютно довольный жизнью Дружок. На его широком ошейнике теперь гордо висела шутейная, но от этого не менее почётная медаль из зоомагазина с гравировкой: «За храбрость и преданность хозяевам».
Светлана перевела взгляд с одной дорогой ей картины на другую, с сына — на мужа, с родителей Дениса — на сонного пса. В огромном панорамном окне галереи бушевал осенний ливень, такой же, как в тот самый судьбоносный день. Но сейчас он уже не казался враждебным. И пока она смотрела, потоки воды на стекле стали редеть, тёмные тучи на небе поползли в сторону, и сквозь разрыв в них вдруг пробился длинный, золотой луч заходящего солнца. Он осветил их, заставив заиграть всеми цветами радуги капли на стёклах.
— Сюжет для нового этюда, — шепнул Денис ей на ухо, глядя на этот свет.
— Нет, — улыбнулась Светлана, поворачиваясь к нему и целуя в губы, уже не обращая внимания на окружающих. — Это не сюжет. Это просто жизнь. Наша с тобой жизнь. И она только начинается.