Воспоминания Алексея Александровича Харитонова
Родился я 5-го февраля 1816 года и, как себя помню, мы жили в собственном доме в Гродно, где стоял 48-й Егерский полк, которым командовал отец; когда же он был произведён в генерал-майоры и назначен бригадным командиром, то мы переехали, в 1821 году, в Кременец, Волынской губернии. Там я начал себя сознавать и там протекли первые годы моего школьного детства.
Грамоте русской и первым молитвам учил меня Н. В. Милькович, бывший бригадным адъютантом у моего отца, а для дальнейшего приготовления по другим предметам взят был учителем студент Кременецкого лицея (закрытого после восстания 1831 года). Гувернера у меня не было, а ходил за мной, как дядька, старый денщик Сорокин. Всех нас детей было десять; шесть сестер и четыре брата.
К тому времени, с которого я начинаю, т. е. к 1824 году, три старшие сестры: Елена, Екатерина и Анна были уже замужем, две другие - Наталья и Юлия воспитывались в Смольном монастыре, старший брат Александр был в Лицейском пансионе в Софии (в Царском Селе), а младшая сестра Софья и младшие братья Николай и Константин находились пока дома. Потом и они поступили: Софья в Смольный монастырь, а Николай и Константин в Пажеский корпус; из них первый умер пажом в 1831 году.
Вообще, из всех нас детей, только одна сестра Анна, вышедшая за Мильковича, получила домашнее воспитание и была любимицей или (как тогда говорили) "фавориткой" родителей, особенно отца.
Остальные, в том числе и я; воспитывались в учебных заведениях на казенный счет, по ходатайству великого князя цесаревича Константина Павловича, командовавшего отдельным Литовским корпусом и бывшего, таким образом, главным начальником моего отца.
Его высокому покровительству, вообще, много обязано наше многочисленное семейство. Так матушка, уже после смерти отца, получила в натуре, на 12 лет, аренду, которой срок истекал в 1841 году. Доставшееся ей в аренду казённое имение было староство Полепие, в Россиенском уезде Виленской губернии, по соседству с имениями помещиков, трех братьев Довгирдов, из которых средний, Михаил, женился, в 1837 году, на сестре моей Софье.
Воспоминаний детства сохранилось у меня очень немного. Помню дом, в котором мы жили в Кременце, под горой Боной, наш двор и устроенные подле дома сошки, к которым мы с братом Николаем становились во фронт и отдавали честь с барабанным боем отцу, когда он возвращался с развода или ученья.
Тогда еще каждому генералу били "поход" при проезде мимо гауптвахты - честь, которая теперь отдается только государю.
Ровно в 12 часов мы садились за стол обедать, а в 8 часов вечера подавали ужин, который также начинался с супа. Помню наши прогулки за 7 верст от города в место, называемое Королевский мост; тут, в прекрасном парке, играла полковая музыка, и мы пили чай под тенью тополей и лип.
Из посторонних лиц всего более остался у меня в памяти генерал Гогель (Федор Григорьевич), бывший начальником 25-й пехотной дивизии, в которой служил отец, и хорошим знакомым нашего дона. Мы езжали к нему в г. Дубно, верст за 40 от Кременца. Это отец генерал-адъютанта Григория Фёдоровича Гогеля.
Менее остался у меня в памяти Иван Никитич Скобелев (дед знаменитого Скобелева), который был также сослуживец отца и матушку мою называл обыкновенно "мать-командирша"; но зато хорошо помню Максимовича, который, после Мильковича, был у отца бригадным адъютантом.
Тогда он был бедный армейский офицер, живший одним жалованьем, а в 1850-х годах, после командования Образцовым пехотным полком, купил громадный дом на Невском проспекте и умер миллионером.
В 1824 году вышел срок, когда я должен был поступить в Лицейский пансион, где уже с 1820 года находился старший брат Александр, и матушка повезла меня из Кременца, за 1500 верст, на "долгих", в коляске, запряженной шестью лошадьми. Живо сохранился в памяти моей этот переезд, с бесконечными остановками в корчмах и на постоялых дворах, в прекрасное, впрочем, время года - весной.
Приехали мы в Петербург в конце мая или в начал июня и остановились у моей тетки, Екатерины Карловны Стефановской, в двухэтажном доме по Фонтанке. 1 августа 1824 года матушка отвезла меня в Царское Село и сдала на руки подполковнику Алабову, директору Лицейского пансиона. Мне было тогда 8 лет, и таким-то ребенком я покинул навсегда родительски дом.
В пансионе я пробыл 5 лет и за все это время не пользовался отпусками, по неимению ни родных, ни знакомых, а все праздники и каникулы проводил в стенах казённого здания, которое мы называли "шкатулкою".
После же упразднения Лицейского пансиона оно служило помещением для Александровского малолетнего кадетского корпуса, а теперь обращено в казармы для лейб-гвардии Стрелкового батальона императорской фамилии.
Общим для нас, воспитанников, развлечением были товарищеские игры в лапту, бары и зимой в снежки, да еще прогулки летом с гувернером в Павловск или Баболово и в большой Царскосельский сад купаться. Обращение с воспитанниками в пансионе было хотя и не столь сурово, как в кадетских корпусах, однако ж, практиковались разные меры взыскания: оставление без чаю, без обеда или без ужина, постановка на колени в продолжение двух и трех часов во время класса или рекреации и даже розги.
Я сам за совершенно детские шалости подвергся три раза последнему наказанию.
За 5-летний период пребывания моего в лицейском пансионе особенно осталась у меня в памяти встреча тела государя Александра Павловича в Царском Селе. В церемонии встречи участвовали и мы, воспитанники пансиона и Лицея, идя по три в ряд, при самой холодной погоде, в одних мундирах, без наушников и башлыков, какие теперь и солдатам даются.
Я, как самый младший по летам и по росту, шел в первом ряду. Помню также присягу, прежде Константину, а потом, через неделю, Николаю Павловичу, о бунте же 14-го декабря доходили до нас в Царское Село смутные слухи, и у меня об них ничего в памяти не осталось, что, впрочем, немудрено потому, что мне тогда не было и полных десяти лет.
В 1826 году приезжала матушка в Петербург, чтобы отдать сестру Софью в Смольный монастырь, и застала меня в больнице, где я пробыл три месяца, медленно поправляясь после страшной болезни - водянки в голове, от которой редко кто выздоравливает. Матушка и сестра Софья были в трауре по отце, который умер в несколько часов (от холодной ботвиньи) 10-го августа 1826 года.
Скажу при этом об отце, что он был истый воин, всегда служил в строю и, участвуя в походах против Наполеона и в шведскую кампанию 1809 года, имел все военные знаки отличия.
Так, за боевые подвиги в действительных сражениях он получил: в 1807 году, в чине капитана, золотую шпагу с надписью: "за храбрость", а в Отечественную войну 1812 года, в чине майора, ордена: Владимира 4-й ст. с бантом, Георгия 4-го класса (за Бородинское сражение), Анны 2-й степени и произведен в подполковники; в 1813 же году, после сражения под Бауценом, получил за отличие чин полковника.
Матушка моя сопровождала отца во всех заграничных походах, была с ним в Париже и возвратилась с войсками в Россию уже в 1816 году.
Тут и я появился на Божий свет в городке Невеле, Витебской губернии, и крещен в походной церкви 48 Егерского полка, которого, повторюсь, отец был командиром.
Замечательно, что после командования полком и бригадою, в продолжение 10 лет мирного времени (1816-1826), отец умер в генеральском чине, не имея высшего ордена, после Анны 2-й ст. с брильянтами, которую он получил еще в чине майора в 1812 году за отличие в деле под Тарутином.
Это указывает, впрочем, только на то, как прежде высоко ценились и редко давались ордена, потому что отец за отличное командование не оставался без наград. Из формуляра его видно, что за представление командуемых им частей "в примерном порядке и благоустройстве", он за это именно время, с 1816 по 1826 год, получил пять высочайших благоволений, денежную награду в 4000 руб. ассигнациями и на 12 лет аренду в натуре, которою матушка воспользовалась уже после его смерти.
После опасной болезни, которую так счастливо перенес, я уже во все остальное время пребывания моего в пансионе и Лицее, в продолжение 9 лет, постоянно был здоров и только один раз поступил в лазарет, когда открылась у меня корь, уже в 17-тилетнем возрасте.
В 1827 году (значит, когда мне было 11 лет) я поступил в число певчих пансионского хора и был солистом, как soprano-primo.
В хоре Лицейского пансиона было много хороших голосов. Особенно отличались Константин Булгаков (известный повеса, служивший потом в л.-гв. Московском полку), Николай Иванович Лаубе, И. Н. Андреев (тенор), Варламов и Брянчанинов (басы). Мы не только пели простую обедню, но исполняли также самые трудные концерты Бортнянского, как например: "Тебе Бога хвалим", "Слава в вышних Богу" и проч.
Пели мы у себя в пансионской церкви, а иногда, особенно в великом посту, вместе с лицеистами, приходили петь в большую дворцовую церковь, в которой тогда была служба круглый год, не так, как теперь, только во время пребывания государя в Царском Селе. Трио "Да исправится молитва моя" я пел с Бекманом и Комовским (здесь с одним из братьев Василия Дмитриевича Комовского).
Мы же трое приглашены были в лицейский хор (в котором, по возрасту, не доставало дискантов и альтов) для исполнения "Прощальной песни" на выпуске лицеистов 5-го курса, в 1829 году.
Памятно мне в том же 1829 году роковое, для пансиона, посещение государя Николая Павловича 15-го января. Его величество, как донес по начальству директор лицея, "не был доволен".
Вслед за сим прибыл к нам в пансион главный директор пажеского и кадетского корпусов Демидов (Николай Иванович), и нашел, что "гувернеры не исполняют своей обязанности, чему служит доказательством необразованный вид воспитанников, ибо почти ни один из них не умеет ни стоять, ни ходить, ни отвечать".
Такой дикий и невероятный отзыв генерала Демидова объясняется только тем, что он сам был преисполнен странностей и суеверных предрассудков. А после того, как государь, при посещении Лицейского пансиона, остался недоволен, Демидов счел, конечно, своею обязанностью найти разные недостатки, но, как видно, не нашел других, кроме относящихся к наружному виду воспитанников, да и тут поусердствовал, - не мужики же мы были в самом деле!
Впрочем, наружная часть воспитания была вообще слабостью Демидова, и на нее он обращал главное внимание, в чем можно удостовериться из его приказа от 29-го марта 1828 года, где предписывается "почаще напоминать воспитанниками как они должны ходить, стоять, сидеть, кланяться, говорить, и как неприлично становиться на окна, высовываться в форточки на улицу, быть в каморах в фуражках, с расстёгнутыми мундирами, ибо, на основании Высочайшей воли, им позволено только расстегивать воротники, да и то во время стола и в классах".
Как бы то ни было, уже в феврале 1829 года последовало высочайшее повеление "об упразднении Лицейского пансиона"; в июне оно было приведено в исполнение, и в стенах опустевшего здания ("шкатулки") остались только 25 воспитанников, которые предназначены были к переводу в Лицей. В их числе был и я, имя от роду 13 лет.
Скажу кстати, что тогда в Лицее, весь комплект состоял из 50 человек и пополнялся через каждые три года только воспитанниками Лицейского пансиона, лучшими из двух меньших классов 2-го и 3-го; остальные же воспитанники, переходя в 4-й, 5-й и 6-й классы пансиона, оканчивали там курс учения и пользовались одинаковыми правами при поступлении в военную службу; выходившие же из пансиона в гражданскую службу получали, при высших баллах, только Х-й класс, тогда как лучшим из лицеистов выдавался аттестат с правом на чин IX-го класса.
После упразднения пансиона порядок поступления в Лицей изменился, комплект увеличен был на 50 своекоштных воспитанников и, вместо двух курсов, образовано четыре класса, по полтора года в каждом.
Вот почему наш курс, по счету 7-й, считается последним курсом старого или первобытного Царскосельского лицея, хотя он был перемещен в Петербург и переименован в Александровский только с 1844 года, следовательно, еще 5 курсов, по 12-й включительно, окончили воспитание в Царском Селе.
На этом основании, в день общего лицейского праздника 19-го октября, бывшие воспитанники лицея первых 7-ми выпусков или курсов собираются вместе отдельным кружком, с допущением в него питомцев Лицейского пансиона.
В числе последних приглашались на моей памяти и постоянно участвовали в "лицейском обеде" Н. И. Лаубе (бывший директор почтового департамента и статс-секретарь), А. П. Самсонов (генерал-лейтенант и почетный опекун) и Ф. П. Корнилов (член Государственного Совета).
Кроме нас 25-ти, перешедших в Лицей в 1829 году, и 12-ти, окончивших курс учения в том же году в Лицейском пансионе, остальным воспитанникам его предоставлено было, по желанию, поступать в разные учебные заведения, и на этом основании старший брат мой Александр, которому оставался всего один год до выпуска, перешел, вместе со многими другими товарищами, в школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров и зачислен был сперва в Измайловский, а потом в лейб-гвардии Уланский полк.
При открытии польской кампании брат пошел с полком в поход, был произведен за Остроленское сражение в офицеры и, не доходя до Варшавы, умер от холеры.
Продолжение следует