- Верка, давай есть! – кричал Василий, сидя за столом на кухне и барабаня ложкой по чистой, как совесть младенца, тарелке.
Василий, надо сказать, был мужчина видный. Не в смысле красоты греческой, а в смысле комплекции.
- Могуч, вонюч и волосат, – как говаривала его теща, человек, впрочем, предвзятый.
Василий же считал себя чрезвычайно чистоплотным: душ принимал строго раз в неделю, по субботам, перед культурным походом в пивную «У дяди Васи», зубы чистил раз в три дня, а то и реже, резонно рассуждая, что эмаль не железная, сотрется. Делать из себя кавалера, надушенного, как парфюмерный отдел, он не желал.
- Мужчина должен пахнуть мужчиной, а не фиалкой альпийской. И плевал я на все эти дезодоранты, бритвы и прочие женские штучки.
Что в нем нашла красивая и бойкая на язык Вера – весь их дом, от дворника до бухгалтерши с третьего этажа, ломал голову. Но, как говорится, сердцу, особенно женскому, не прикажешь. Когда-то, на заре их знакомства, она, видимо, усмотрела в этой мощи и первобытности нечто надежное, этакого пещерного защитника.
Но в этот памятный вечер Вера была в ярости. Терпение ее, и без того не резиновое, подходило к исходу. А виной всему была та самая «мамонтятина», которую Василий якобы ежедневно приносил в пещеру. То есть, он хозяин, он приносит мамонта. А она должна делать все: готовить, убираться, деньги зарабатывать.
Василий покрикивал, Верка суетилась у плиты. И вот, с грохотом, способным потревожить даже сон той самой тещи за триста километров проживающей, перед Василием на стол водрузили сковороду. На сковороде же лежало, в художественном беспорядке, недельное меню советского человека: макароны, слипшиеся в единый, еще теплый асфальтобетон, и три котлеты, напоминающие по форме и цвету хорошо отшлифованные булыжники.
- На, кушай, – сказала Вера, и в голосе ее звенели стальные нотки. – Сам себе положи. И разогрей, если остыло. У меня голова болит.
Василий оторвал взгляд от тарелки и уставился на жену. В его взгляде читалось не просто удивление, а глубокая, неподдельная обида за весь подорванный уклад мироздания.
- Как это – сам? – начал он, набирая в грудь воздуха, отчего его могучая грудная клетка расширилась, как кузнечные меха. – Я, между прочим, мужчина, глава семьи, добытчик. А твое дело, женское, – накрыть да подать. Обязана, значит. Я ж тебе не чужой, я тебе муж законный. Я целый день на работе пахал, а ты тут…
- Пахал! – взорвалась Вера, и ее голос, тонкий и звонкий, прорезал кухонный воздух, как нож масло. – Ты сказал – «пахал»? Интересно, где? На диване, у телевизора, когда у тебя на работе обеденный перерыв по три часа? Мамонта приносишь? Да какой там мамонт: ты приносишь зарплату, которой на полмамонта не хватает. На твоего «мамонта» я еще половину от своей зарплаты докладываю, потому что не хватает, ты все съедаешь.
Василий открыл рот, но Вера уже пошла в разнос. Терпение ее лопнуло окончательно и бесповоротно.
- Ах, ты мужчина, – продолжала она, сверкая глазами. – Ах, ты глава семьи! Так слушай же, глава: раз ты такой мужчина и ждешь от меня, чтобы я тебе, как крепостная, на коленях прислуживала, то и обеспечивай по-мужски: чтобы жена дома сидела, детей воспитывала, борщ варила, а не бегала на работу, чтоб концы с концами сводить. А ты один такой добытчик был бы, и чтобы денег хватало на все. А то, что выходит? Я и работаю больше тебя, зарабатываю прилично, и дома все делаю, а ты еще и ложкой по тарелке бренчишь: «Верка, давай есть!». Сам себе наложишь, сам и разогреешь! А я не Верка тебе больше, я Вера Петровна, кормилец в семье, по факту.
Ну, Василий, конечно, не мог так сразу сдаться. Услышав про мамонта и Верину зарплату, он сперва опешил, а потом в нём вскипела мужская гордость, подкреплённая, надо полагать, отрыжкой от вчерашних пельменей.
– Погоди-ка, погоди, Вера, – гаркнул он, ударив ладонью по столу, отчего сковорода подпрыгнула на столе, весело звякнув и издав «баммм». – Ты это о чём? Кто в квартире хозяин? Кто её получал? Это я, Василий, в наследство от прабабушки квартирку отхватил. А раз это моя собственность, ты тут живешь на птичьих правах. И именно я в ней порядки устанавливаю. Захочу, макароны сам разогрею, а захочу – ты мне подашь, обязана, я законный муж на своей собственности.
Он произнёс эту речь с таким видом, словно только что водрузил знамя на взятом рейхстаге. Ждал, что Вера дрогнет, всплакнет, побежит мириться.
Но Вера не дрогнула. Она посмотрела на него долгим, спокойным взглядом, будто видела впервые, потом вздохнула – не обиженно, а как-то даже с облегчением.
– Ну что ж, – сказала она тихо. – Твоя кквартира, вот и сиди в ней один со своими порядками.
И пошла молча в спальню. Василий, оставшись на кухне, сначала слушал, ожидая женских рыданий. Но из спальни доносился лишь ровный, деловой шум: скрип шкафа, щелчок замка чемодана. Через полчаса Вера вышла в уже одетая, с чемоданом на колесиках за собой.
– Ты куда? – опешил Василий.
- Такси уже подъезжает, – ответила Вера, открывая дверь в прихожей. – Поживёшь, хозяин, один. Авось, и мамонт сам к тебе в крепость прибежит, раз женских рук не надо. Да и на мамонта целикового заработаешь сам, без моих дотаций.
И уехала к тётке своей, Агриппине Саввишне, в ближний пригород. Та была женщина еще не старая, бойкая, без мужиков прожившая лет тридцать, и на сентименты не разменивалась. Сына она подняла, выучила, племянницу всячески поддерживала, вслух не одобряя ее выбор, но и сильно не критикуя – сама разберется.
Поплакала Вера, конечно, вечерок. Не столько по Василию, сколько по загубленным годам да по своей собственной глупости. А наутро умылась, на работу поехала. И как-то так вышло, что недельку пожив одна в тишине и чистоте у тётушки (где ни носков под диваном, ни запаха немытого тела), она почувствовала себя так легко и хорошо, что даже испугалась: будто из душного подвала на свежий воздух вышла. Сама себе хозяйка. Зарплату свою, теперь целиком, тратит на себя. Спать ложится, когда захочет, то есть вовремя. Готовить огромные кастрюли и сковородки не надо, пакеты на себе таскать каждый день из магазина нет необходимости. Тетушка питалась по плану, меню они сразу согласовали, перечень продуктов тетушка подсчитала мгновенно, они вместе все закупили, сложили по полочкам да в морозилку, да и жили спокойно, без лишних трат.
И созрела в ней тогда дерзкая, совершенно необычная для Веры по своей практичности мысль:
- А не купить ли мне своё жильё? Отдельное. Чтобы навсегда от этих «собственников-тараканов-квартирных» и «хозяев» отвязаться.
А тут как раз Агриппина Саввишна и подсуетилась, говорит:
- Участок у меня, милая, за городом есть. Дачка старая развалилась, а земля – хорошая, продать собралась. Не хочешь? Дёшево отдам, своя ведь кровь. Стоит он рядом с городом, на электричке 15 минут. Да ты до работы час добираешься, а тут то на то и выйдет.
Вера съездила, посмотрела. Участок – загляденье: берёзки, сирень кустится за дорогой. И воздух – не чета городскому. Решила, что будет брать и строиться. Всю свою заначку, да премию хорошую, да ещё тётка скидку сделала – и выкупила. План составила: дом строить, небольшой, светлый. А пока стройка идёт – у тётушки и поживёт, уж очень ей эта самостоятельность по вкусу пришлась.
Тут-то Василий и спохватился. Кончились у него в «собственном владении» и чистые носки, и готовые обеды, да и денег оказалось маловато, до аванса не хватило. Осознал он, видимо, что мамонт-то без Веры как-то мимо пещеры проходит, и начал названивать. Сперва грозно:
- Верка, кончай дурака валять, домой пора..
Потом жалобно:
- Вера, ну я же пошутил, я голодаю, нет котлетки, нет картошечки, пожалей ты меня.
А потом и вовсе умоляюще:
- Верунчик, я исправлюсь.
Но было поздно. Вера его голос слушала с таким же интересом, как прогноз погоды по радио, а потом взяла и на развод подала, сама заявление в интернете нашла и заполнила, сама госпошлину заплатила и отнесла в суд: без сцен, без дележа кастрюль – просто прекращение некогда выгодного, но ныне убыточного предприятия под названием «брак».
И что характерно – сделку с участком Агриппина Саввишна, женщина дотошная и не верящая в мужские «исправлюсь», оформила уже после того, как Вера принесла ей свеженькое свидетельство о расторжении брака.
- Чтобы, — сказала тётка, — никаких потом совместно нажитых и прочих притязаний. Всё чисто, по закону. Ты теперь, Вера, и голова себе, и хвост.
Так и живёт теперь наша героиня вся в волнениях и заботах, строит свой дом. Не четыре стены для тоски и отсидки, а просто дом, где будет её порядок. А Василий, слышала она от бывшей соседки, макароны учится варить. Пока, правда, получаются у него комья, больше на строительный материал похожие. Но что поделаешь – всякому добытчику рано или поздно приходится осваивать новые, мирные ремёсла.
продолжение в 2-00 по мск, дописать не успела, дела-дела.