— Галь, ну не начинай, а? У меня совещание, я не могу сидеть и держать тебя за ручку, пока наш сын соизволит приземлиться. Ты сама прекрасно встретишь, чай не барыня.
Михаил завязывал галстук перед зеркалом в прихожей, и этот узел, казалось, затягивался не на его шее, а где-то под рёбрами у Галины. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и мяла в руках кухонное полотенце. Ткань была ещё тёплой от духовки — пирог с рыбой, любимый Никитин, уже доходил до кондиции, распространяя по квартире дух уютного, давно забытого благополучия. Только вот благополучие это было бутафорским, нарисованным на холсте, как очаг у папы Карло, и Галина знала это лучше всех. Но знать — это одно, а признать — совсем другое.
— Миш, он полгода не был дома, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это же Никита. Твой сын. Неужели нельзя хотя бы сегодня прийти вовремя? Просто поужинать. Втроём. Как раньше.
Михаил скривился, будто у него заболел зуб. Он не любил это «как раньше». Оно требовало от него усилий, которых он больше не хотел прилагать. Последний год он вообще жил в режиме энергосбережения дома и форсажа — где-то там, за пределами их трёшки в спальном районе.
— Я постараюсь, — бросил он, хватая ключи с тумбочки. — Но ничего не обещаю. У нас сдача объекта, там чёрт ногу сломит. Всё, давай.
Дверь хлопнула. Галина осталась одна в тишине, которая звенела в ушах. Она подошла к зеркалу, поправила выбившуюся прядь. Ей сорок пять, а глаза, как у побитой собаки. Надо собраться. Сейчас приедет Никита. Ребёнок не должен видеть мать такой. Ребёнок должен видеть семью. Крепкую, надёжную, несокрушимую. Галина вздохнула и пошла на кухню, репетировать улыбку.
Никита изменился. За полгода самостоятельной жизни в другом городе он раздался в плечах, взгляд стал взрослее, жёстче. Когда он вошёл в квартиру, бросил рюкзак на пол и сгрёб мать в охапку, Галина чуть не расплакалась. Он пах поездом, ветром и какой-то новой, взрослой жизнью, в которой ей уже отводилось место наблюдателя.
— А папа где? — спросил он, разуваясь. Голос звучал ровно, но Галина, с её материнским радаром, уловила нотку напряжения.
— На работе, сынок, — она засуетилась, подхватывая его куртку, лишь бы не смотреть в глаза. — Ты же знаешь, у него сейчас аврал. Сдача объекта, клиенты сложные... Обещал быть к ужину, но сам понимаешь, должность обязывает.
— Понимаю, — кивнул Никита. — Аврал так аврал.
Они сидели на кухне, пили чай. Галина говорила без умолку. Слова сыпались из неё горохом: про соседку тётю Валю, у которой снова сбежал кот, про новые тарифы ЖКХ, про то, что в парке спилили старые тополя. Она заполняла эфир, чтобы не возникло паузы, в которую мог бы просочиться неудобный вопрос. Никита слушал, кивал, жевал пирог, но смотрел на неё как-то странно. Изучающе. Будто пытался сопоставить ту маму, которую помнил, с этой женщиной, которая слишком громко смеётся и слишком часто поглядывает на часы.
Михаил пришёл, когда стрелки перевалили за десять. От него пахло морозной свежестью и коньяком — совсем чуть-чуть, едва уловимо, но Галина почувствовала.
— О, студент! — он изобразил бурную радость, похлопав сына по плечу. — Вымахал-то как! Ну, как там наука? Грызёшь гранит?
— Грызу, пап, — Никита спокойно смотрел на отца. — Ты поздно.
— Работа, — Михаил развёл руками, стягивая пиджак. — Кормить-то вас надо. Мать вон, небось, наготовила на роту солдат? Галь, есть чё поесть? Я голодный, как волк.
Ужин прошёл странно. Галина металась между столом и плитой, подкладывая добавку, наливая чай, создавая ту самую «уютную суету». Михаил ел быстро, уткнувшись в телефон. Он то и дело улыбался экрану, а когда ловил взгляд жены, тут же делал озабоченное лицо — мол, деловая переписка, партнёры шутят. Никита почти не ел. Он крутил в руках вилку и переводил взгляд с отца на мать. В воздухе висело напряжение, густое, как кисель.
На следующий день спектакль продолжился. Михаил с утра умчался «на объект», хотя была суббота. Сказал, что там ЧП, прорвало трубу, нужно личное присутствие. Галина, проводив его, почувствовала облегчение. Врать в глаза сыну было невыносимо, но ещё невыносимее было видеть, как Михаил врёт ей при сыне.
— Мам, давай сходим куда-нибудь? — предложил Никита после завтрака. — Погода хорошая, хоть прогуляемся. А то ты бледная какая-то.
Они пошли в торговый центр — Галина хотела купить сыну новый свитер. Бродили между вешалками, Никита рассказывал про университет, про друзей. Галина слушала и оттаивала. Вот оно, счастье. Сын рядом, живой, здоровый. А с Михаилом... Ну, у всех бывают кризисы. Перебесится. Двадцать лет брака не выкинешь на помойку. Мужчины, они же как дети — им нужна новая игрушка, чтобы понять ценность старой. Так говорила её мама, так говорили подруги. Надо просто потерпеть. Быть мудрой.
В отделе бытовой химии они наткнулись на знакомую, Марину Петровну с третьего этажа. Женщина шумная, простоватая, но добрая.
— Галочка! Ой, Никитка, боже мой, жених совсем! — заголосила она на весь магазин. — А я смотрю — вы, не вы? Галь, а твой-то чего, не с вами?
— Миша работает, — привычно улыбнулась Галина. — Суббота, а у них аврал.
Марина Петровна вдруг как-то сразу сникла, глаза забегали.
— А, работает... Ну да, ну да. А я его просто час назад видела, тут недалеко, у цветочного. С дамой какой-то. Молоденькая такая, вертлявая. В машину садились. Я ещё подумала — может, племянница? Или сотрудница? Цветы-то он ей покупал, букетище такой, прям ого-го.
Галина почувствовала, как пол под ногами качнулся. Кровь отлила от лица. Она вцепилась в рукав Никитиной куртки, чтобы не упасть.
— Наверное... наверное, сотрудница. У кого-то день рождения, вот он и... от коллектива... — пробормотала она. Язык стал ватным, неповоротливым.
— Ну конечно! — Марина Петровна явно пожалела, что ляпнула. — Дело житейское. Ладно, побегу я, у меня там молоко киснет.
Она испарилась, оставив после себя шлейф неловкости. Галина стояла, глядя в одну точку. В голове крутилась одна мысль: «Только бы Никита не понял. Только бы не обратил внимания». Она медленно повернула голову к сыну. Никита смотрел на неё. В его глазах не было удивления. Только взрослая жалость.
— Мам, пойдём домой, — тихо сказал он, беря её под локоть. — Свитер потом купим.
— Да, сынок. Голова разболелась. Наверное, давление, — жалко соврала она.
Весь оставшийся день Галина провела как в тумане. Она механически резала овощи для рагу, механически мыла посуду. Внутри всё вымерзло. Она знала. Конечно, она знала. Подозревала давно — эти задержки на работе, телефон под паролем, чужой женский волос на пиджаке, который она молча сняла и выкинула месяц назад. Но знать и получить подтверждение при сыне — это было другое. Это было унизительно. Но ещё страшнее было то, что она собиралась делать дальше. Она собиралась молчать. Ради Никиты. Чтобы он доучился спокойно, чтобы не разрушать его мир, чтобы у него был отец.
Вечером Михаил вернулся рано. Весёлый, оживлённый, глаза блестят.
— Ну что, семья! Устроим пир? Я сегодня пораньше освободился, всех разогнал. Галь, накрывай поляну!
Галина накрывала. Руки дрожали, тарелки звякали слишком громко. Никита сидел в своей комнате и не выходил.
— Никита! Иди ужинать! — крикнул Михаил, развалившись на стуле и ослабляя галстук.
Сын вышел. Он сел напротив отца, положил руки на стол. Спокойно так, основательно. Галина поставила перед мужем тарелку с рагу, и тут Михаил, глянув на экран смартфона, снова расплылся в улыбке и начал что-то быстро печатать.
— Миш, убери телефон, — тихо попросила Галина. — Мы же ужинаем.
— Да сейчас, Галь, пять секунд. Человек по делу пишет, не могу не ответить.
— Пап, — голос Никиты прозвучал негромко, но так твёрдо, что Галина вздрогнула.
Михаил поднял голову, всё ещё улыбаясь.
— Чего, сын?
— Ты когда цветы ей покупал сегодня, ты тоже думал, что это «по делу»?
Улыбка медленно сползла с лица Михаила.
— Ты чего несёшь? — он попытался нахмуриться, включить «строгого отца», но взгляд его метнулся к Галине и обратно. — Какие цветы? Ты перегрелся, что ли?
— Я видел тебя, пап, — Никита говорил ровно, не повышая голоса, и от этого было ещё страшнее. — Мы с мамой были в торговом центре. А ты был на парковке. С ней. Чёрная «Тойота», она в бежевом пальто. Ты открыл ей дверь, она тебя поцеловала. В щёку, но так... по-хозяйски. А потом ты сел за руль и повёз её. Не на объект. И не на работу.
Михаил побагровел. Он швырнул телефон на стол.
— Ты следил за мной, щенок? Я горбачусь, чтобы ты учился, чтобы у тебя всё было, а ты за отцом шпионишь? Галя, ты слышишь, что он говорит?
Он перевёл яростный взгляд на жену, ища поддержки. Ища привычного сообщника в своём вранье. Галина всегда сглаживала углы, всегда находила оправдания. Она должна была сказать: «Никита, тебе показалось», должна была заступиться.
Но Галина молчала.
— Мам, хватит, — Никита повернулся к ней. — Пожалуйста, хватит. Я всё это видел ещё полгода назад, перед отъездом. Думал, показалось. Думал, пройдёт. Но сегодня... Ты же тоже знаешь, мам. Я вижу, что знаешь. Зачем ты позволяешь ему делать из нас идиотов?
— Никита! Замолчи! — рявкнул Михаил, вскакивая со стула. — Не смей так разговаривать с матерью! Я отец, я...
— Ты не отец сейчас, — Никита даже не шелохнулся. — Ты просто мужик, который врёт. И заставляет маму в этом участвовать. Мне стыдно, пап. Не за то, что у тебя кто-то есть. Это ваша жизнь, бывает всякое. Мне стыдно, что ты держишь нас за дураков. Что мама превратилась в тень, пытаясь изображать счастье ради меня. А мне не нужно такое счастье. Оно фальшивое. От него тошнит.
Галина смотрела на сына и чувствовала, как внутри что-то разжимается. Годами сжатая пружина страха — «как же я одна», «что люди скажут», «у ребёнка должен быть отец» — вдруг лопнула. Никита говорил её голосом. Теми словами, которые она душила в себе ночами, плача в подушку.
Она увидела себя его глазами: жалкую тётку, которая терпит, которая подносит тарелки человеку, презирающему её, и называет это «мудростью». Она думала, что сохраняет семью для сына. А сын сидит перед ней и говорит, что ему стыдно. Стыдно за неё. За её трусость, за её ложь самой себе.
— Галя! Скажи ему! — орал Михаил. — Чего ты сидишь, как воды в рот набрала? Объясни ему, что жизнь сложнее, чем ему кажется из его университета!
Галина медленно поднялась. Ноги дрожали, но спина вдруг выпрямилась сама собой. Она посмотрела на недоеденное рагу, на перекошенное лицо мужа, на спокойного, но бледного сына.
— Не надо кричать, Миша, — сказала она. Голос был тихим, но в кухне стало слышно каждое слово. — Никита прав. Жизнь сложная, но мы сами делаем её грязной.
— Чего? — Михаил опешил.
— Я сказала — хватит. Я всё знала. Я видела сообщения полгода назад. «Скучная жена», «старая клуша» — это ведь ты обо мне писал, да?
Михаил открыл рот, но не нашёл, что сказать. Он плюхнулся обратно на стул, словно из него выпустили воздух.
— Я терпела, — продолжала Галина, глядя куда-то сквозь него. — Думала: ну вот Никита уедет, потом диплом, потом свадьба... Надо дотянуть. Надо сохранить лицо. А сейчас смотрю на сына и понимаю: какое лицо? Нет у нас лица, Миша. Есть только маски. И они приклеились так, что отдирать придётся с кожей.
— Галь, ну ты чего... Ну, бес попутал, ну с кем не бывает... — Михаил сменил тактику. Голос стал заискивающим, жалким. — Мы же семья. Двадцать лет! Ты что, из-за одной ошибки всё перечеркнёшь? Я брошу её, слышишь? Прямо сейчас позвоню и пошлю.
Он схватил телефон, начал тыкать пальцами в экран.
— Не надо, — Галина покачала головой. — Не надо никого бросать ради меня. Это уже не имеет значения. Ты не понял главного, Миша. Никита сказал: ему стыдно. И мне стыдно. Перед ним. Что я учила его честности, а сама жила во лжи.
Она подошла к окну. На улице уже зажглись фонари, освещая грязный весенний снег.
— Уходи, Миша.
— Что? — он не поверил своим ушам. — Куда? Ночь на дворе! Это моя квартира тоже, между прочим!
— Квартира общая, — кивнула Галина. — Разменяем. Поделим. Всё по закону. А сейчас — уходи. Езжай к ней. Она же ждёт, наверное. Цветы вон вянут.
— Пап, иди, — Никита встал рядом с матерью. Он был выше отца на полголовы. — Не унижайся ещё больше. Просто собери вещи и уйди. Сегодня.
Михаил смотрел на них двоих — они стояли плечом к плечу, похожие, единые в своём решении. Он понял, что его власть, державшаяся на Галинином страхе и манипуляциях чувством вины, испарилась. Её больше нет.
Он ушёл через полчаса. Громко хлопал дверцами шкафов, швырял вещи в сумку, бормотал проклятия. Кричал из коридора, что они останутся без копейки, что он перекроет все карты. Галина сидела на кухне и не двигалась. Она слушала эти звуки, как слушают грозу за окном — страшно, но ты знаешь, что она пройдёт.
Когда входная дверь наконец захлопнулась, в квартире наступила тишина. Но это была не та звенящая, напряжённая тишина, что висела здесь последние дни. Это была тишина пустоты, которую можно заполнить чем-то новым.
Никита вошёл на кухню. Он налил воды в стакан, выпил залпом. Потом подошёл к матери и неуклюже, по-мужски, обнял её за плечи.
— Прости меня, мам, — глухо сказал он. — Что я так... резко.
Галина прижалась щекой к его руке. Слёзы всё-таки потекли, но это были слёзы облегчения, вымывающие из души многолетнюю грязь.
— Тебе не за что извиняться, сынок. Спасибо тебе. Ты сегодня был взрослее нас обоих.
— Ты как?
— Не знаю, — честно призналась она. — Страшно. Пусто. Но... дышать легче. Представляешь? Просто легче дышать.
Она подняла глаза на сына.
— Ты есть будешь? Рагу остыло совсем.
— Буду, — улыбнулся Никита. Криво так, устало, но искренне. — Разогреем. И чай давай попьём. Нормально, без телефонов.
Галина встала, вытерла лицо кухонным полотенцем. Тем самым, которым ещё вчера пыталась прикрыть разваливающийся брак. Теперь оно было просто полотенцем. Она включила газ под сковородкой. Синий огонек вспыхнул ровно и ярко. Жизнь не закончилась. Она просто перестала быть черновиком, который Галина всё боялась переписать набело. Теперь писать придётся сразу, без помарок. И, кажется, у неё получится. Ведь она больше не одна.