— А ну-ка, быстрее, ну чего вы там застыли, как неродные? Такси уже пять минут стоит, там счётчик капает, как проклятый! Да заходите же, ноги вытирайте, ковёр только с химчистки!
Света металась по узкой прихожей, словно ошпаренная кошка. Её цветастый летний сарафан, явно купленный в дорогом бутике, диссонировал с обшарпанными стенами хрущёвки, а запах тяжёлых, сладких духов перебивал привычный для этого дома дух пыли и валерьянки. Она то хватала сумочку, то бросала её на тумбочку, чтобы поправить лямку босоножек, и при этом умудрялась непрерывно тараторить.
Максим так и замер на пороге. В руках у него, перевязанная нарядной лентой, покачивалась белая коробка с «Наполеоном». Он чувствовал, как картонное дно коробки холодит ладони, и это было единственное, что казалось реальным в эту секунду. Рядом молча стояла Вера. Её пальцы крепко сжимали ремешок сумки. Она не улыбалась. Вера вообще редко улыбалась, когда речь заходила о его семье, и Максим не мог её за это винить.
— Мам, ну где ты там? — крикнула Света в глубину квартиры. — Они пришли!
Из комнаты, шаркая разношенными тапками, выплыла Тамара Андреевна. За два года, что они не виделись, мать, казалось, ничуть не изменилась. Всё тот же халат в цветочек, всё то же скорбное выражение лица, которое она умела надевать за долю секунды, как профессиональная актриса маску. Только вот глаза... Глаза бегали. Она не смотрела на сына. Она смотрела куда-то сквозь него, на дверь, на часы, на чемоданы.
Стоп. Чемоданы.
Только сейчас Максим осознал, что именно резануло глаз, когда он переступил порог родного дома, в который поклялся никогда не возвращаться. Весь коридор был заставлен баулами. Три огромных, пузатых чемодана на колёсиках, распухших от вещей так, что молнии грозили лопнуть. А поверх них, примостившись на обувной полке, сидели дети.
Миша и Аня.
Племянники сидели тихо, как мыши под веником. На них были надеты ветровки, хотя на улице стоял душный июль, а за спинами висели школьные рюкзачки. Мишка, которому уже, наверное, стукнуло девять, ковырял носком кроссовка линолеум. Анечка, совсем ещё кроха, прижимала к себе плюшевого зайца с оторванным ухом. Они выглядели как пассажиры, ожидающие рейса на вокзале, с той лишь разницей, что в их глазах не было радости путешествия. Там была обречённость.
— Привет, мам, — голос Максима прозвучал хрипло. — Мы вот... торт принесли. К чаю. Ты же говорила, просто посидим.
Тамара Андреевна всплеснула руками, картинно хватаясь за сердце.
— Ой, сынок! Ой, Максимка! Пришли всё-таки! А я уж думала, не простите старую мать. Проходите, проходите, не стойте в дверях. Торт — это хорошо. Это замечательно. Только вот чаю нам пить, наверное, некогда.
Вера, до этого момента старавшаяся быть невидимкой, вдруг шагнула вперёд. Её голос был ровным:
— Тамара Андреевна, а куда это вы собрались с чемоданами? Вы же по телефону сказали, что соскучились. Что хотите просто поговорить, в глаза сыну посмотреть.
Мать засуетилась, отводя взгляд. Она начала поправлять несуществующую складку на халате, потом зачем-то переставила флакон духов на полке.
— Ну так... Жизнь-то она, Верочка, штука такая... Непредсказуемая, — забормотала она. — Я ведь что звонила-то... Душа болела. А тут такое дело. Светочка у нас, радость-то какая, замуж вышла!
Максим перевёл взгляд на сестру. Света сияла. Но это было не мягкое свечение счастья, а лихорадочный блеск азарта.
— Да, Максик! Представляешь? Игорь! Бизнесмен, солидный мужчина, не чета моему первому, этому алкашу, — она махнула рукой в сторону Миши, который ещё ниже опустил голову. — И второму тоже... В общем, Игорь — это шанс. Понимаешь? Шанс на нормальную жизнь! Мы летим на Бали. Прямо сейчас. Медовый месяц, все дела.
— На Бали? — Максим тупо повторил за ней. — Поздравляю. А... дети?
Света нервно хихикнула.
— Ну ты даёшь, братик! Какие дети на Бали? Это же романтическое путешествие. Игорь сказал — только мы вдвоём. Он... ну, как бы тебе объяснить... Он пока не готов к шуму. Ему покой нужен, у него нервная работа. Он вообще детей... ну, пока не очень воспринимает. Своих хочет, попозже.
Максим почувствовал, как внутри начинает закипать глухая, тёмная ярость. Та самая, которую он давил в себе последние два года. Он медленно поставил коробку с тортом на тумбочку, рядом с сумкой сестры.
— И? — спросил он.
— Что «и»? — вмешалась Тамара Андреевна, и в её голосе зазвучали, от которых Максима передёрнуло. — Что ты мне тут допросы устраиваешь? Не видишь, ситуация критическая? Я должна была с внуками остаться. Собиралась к себе их взять, пока молодые отдыхают. Но вот...
Она сделала паузу, ожидая сочувствия. Не дождавшись, продолжила громче:
— Давление! С утра двести на сто двадцать! Врач был, сказал — постельный режим, никакой нагрузки, иначе инсульт. А тут двое детей! Мишка шебутной, Анька капризная. Куда мне? Я же свалюсь через день, и кто тогда за ними смотреть будет? В детдом сдавать?
Максим смотрел на мать и не верил своим ушам. Хотя, кого он обманывал? Он верил. Каждому слову верил, потому что знал их насквозь.
— То есть, — медленно проговорил он, — вы позвонили мне вчера не потому, что соскучились? Не потому, что хотели помириться? А потому, что у Светы горят путёвки, а ты, мама, «внезапно» заболела?
— Да как у тебя язык поворачивается! — взвизгнула Света, подлетая к брату. — Матери плохо! А у меня, может быть, последний шанс жизнь устроить! Игорь ждать не будет, там самолёт через три часа! Тебе что, сложно? У вас с Веркой квартира двухкомнатная, детей своих нет, тишина да благодать. Пусть поживут две недельки! Мишка взрослый уже, сам поест, за Анькой присмотрит. Вам только спать их уложить. Ну Макс! Ну будь человеком!
Максим закрыл глаза. В голове, как в кинохронике, пронеслись события двухлетней давности.
Тогда они жили здесь. В этой самой трёшке. Он, Вера, мама, Света и дети. Это был кошмар. Света тогда тоже была в «поиске». Она уходила на свидания каждый вечер, наряжаясь по три часа, занимая ванную, пока Вера, вернувшись с ночной смены, пыталась хоть немного поспать.
«Верочка, ну посиди с малышами, ты же всё равно дома», — говорила тогда Тамара Андреевна. И Вера сидела. Варила супы, стирала ползунки, учила с Мишей уроки, пока Света устраивала личную жизнь, а мама смотрела сериалы в своей комнате, жалуясь на мигрень. Вера тогда превратилась в тень. У неё под глазами залегли чёрные круги, она похудела на десять килограммов, руки дрожали.
Максим терпел. Ради семьи, ради мамы. Думал — временно. Пока Вера однажды просто не сползла по стене на кухне, не в силах встать. Нет, она не упала в обморок, как в дешёвых мелодрамах. Она просто села на пол, закрыла лицо руками и тихо, беззвучно заплакала. От бессилия.
В тот вечер Максим устроил скандал. Он потребовал, чтобы Света взяла ответственность за своих детей. Чтобы мама перестала делать из Веры бесплатную прислугу.
И что он услышал в ответ?
«Неблагодарные! Живёте на всём готовом! Не нравится — скатертью дорога!». Тамара Андреевна лично выставила их чемоданы за дверь. Света стояла рядом и ухмылялась, говоря, что брат — эгоист, который не хочет счастья сестре.
Два года тишины. Два года они строили свою жизнь заново. Сняли квартиру, Вера расцвела, получила повышение, они начали откладывать на ипотеку. И вот, один звонок — и их снова пытаются загнать в то же стойло.
— Максим? — тихий голос Веры вернул его в реальность.
Он посмотрел на жену. Она стояла прямо, не отводя взгляда от Тамары Андреевны. Она всё поняла ещё в машине, когда он, как дурак, радовался, что мама позвонила. Вера знала. Но поехала с ним, чтобы поддержать.
— Две недели? — переспросила Вера, глядя на Свету. — Ты уверена, что две недели?
Света замялась. Её взгляд метнулся к чемоданам.
— Ну... плюс-минус. Может, мы там задержимся немного. Игорь хотел ещё в Сингапур заскочить. И вообще... Макс, ну какая разница? Главное сейчас — детей забрать! Такси ждёт! Давайте, берите Аньку, Мишка сам дойдёт до машины.
Она уже всё решила. Они все всё решили за него.
— Максик, ну чего ты молчишь? — заныла Света, хватая его за рукав. — Мы опоздаем на регистрацию! Ты хочешь, чтобы я несчастной осталась? Чтобы я одна куковала всю жизнь? Тебе жалко, что ли? Родная кровь ведь!
«Родная кровь». Как они любят это выражение. Кровь — это валюта, которой они расплачиваются за свои хотелки.
Максим перевёл взгляд на Веру. Она едва заметно качнула головой. Не «нет», не «да». Просто... «Решай сам, но помни, что будет».
Он вспомнил торт в своих руках. «Наполеон». Слоёный, сладкий, хрупкий. Как их с Верой нынешняя жизнь. Одно неловкое движение — и всё рассыплется в крошки. Если он сейчас возьмёт детей, Света не вернётся через две недели. Он нутром чуял это.
Игорь, который «не любит детей», поставит условие: или я, или они. И Света, эта вечная искательница праздника, выберет Игоря. Она продлит отпуск. Потом скажет, что нужно обустроиться. Потом, что пока нет места. Дети останутся у них. На месяц. На год. Навсегда.
А Вера? Вера снова превратится в тень.
Максим глубоко вздохнул. Воздух в квартире казался спёртым, отравленным ложью.
— Нет, — сказал он.
— Что? — Света замерла с открытым ртом. — Что ты сказал?
— Я сказал — нет. Мы не возьмём детей.
Тамара Андреевна, забыв про «смертельное давление», выпрямилась и шагнула вперёд, гневно сверкая глазами.
— Ты с ума сошёл? Ты что творишь? Сестра замуж выходит! У неё рейс! Куда она детей денет? На улицу выкинет?
— Это её дети, мама, — твёрдо ответил Максим, чувствуя, как дрожь в руках сменяется холодной уверенностью. — И твои внуки. Вы две взрослые женщины. Вы планировали эту поездку. Вы собирали чемоданы. Вы покупали билеты. Вы знали, что этот Игорь не хочет детей. И вы надеялись, что в последний момент скинете их на меня, сыграв на моих чувствах.
— Мы семья! — заорала Света. — Семья должна помогать! А ты... ты предатель! Эгоист! Подкаблучник!
— Семья? — Максим усмехнулся. Горько, зло. — Два года назад, когда вы выгнали нас на улицу, мы были семьёй? Когда Вера падала от усталости, а ты шла в клуб, мы были семьёй? Вы вспомнили о нас только тогда, когда вам понадобилась бесплатная нянька и камера хранения для детей.
— Ты... ты чудовище! — прошипела Тамара Андреевна. — Вон отсюда! Чтоб ноги твоей здесь не было! Прокляну!
— Да мы и так уходим, — спокойно сказала Вера.
Она взяла Максима под руку. Её ладонь была тёплой и надёжной.
Света начала рыдать. Громко, истерично, размазывая тушь по лицу.
— Игорь меня бросит! Он улетит один! Я ненавижу тебя! Ненавижу!
— Это твой выбор, Света, — бросил Максим уже от двери. — Ты выбираешь мужика, который ненавидит твоих детей. Подумай об этом.
Они вышли на лестничную площадку. Из-за двери слышались крики, плач детей и причитания матери.
Максим и Вера спускались по лестнице молча. Пролёт за пролётом. Мимо исписанных стен, мимо почтовых ящиков с рекламным мусором.
Вышли на улицу. Вечерний воздух, пахнущий нагретым асфальтом и тополиным пухом, ударил в лицо. Максим только сейчас понял, что всё ещё сжимает в руках коробку с тортом. Пальцы затекли.
Они подошли к машине. Максим поставил коробку на капот.
— Ты как? — спросила Вера, глядя на него своими умными, всё понимающими глазами.
Максим посмотрел на окна третьего этажа. Там горел свет, и видно было, как мелькает тень Светы, мечущейся по комнате.
— Знаешь, — сказал он, развязывая ленточку на коробке. — Паршиво. Жалко мелких. Очень жалко. Если она их правда бросит... если в опеку сдаст... мы их заберём. Официально. Но не так. Не чтобы она на пляже коктейли пила, а мы разгребали.
Вера кивнула.
— Я знаю. Я бы тоже их не бросила, если бы дошло до крайности. Но сегодня ты всё сделал правильно. Иначе мы бы потеряли себя.
Максим открыл коробку. «Наполеон» немного помялся с одного бока, но пах он божественно — ванилью, сливочным кремом и детством. Тем детством, когда ещё не было интриг, предательства и дележки обязанностей.
— Слушай, — Максим отломил кусок торта прямо рукой, не заботясь о манерах. Крем испачкал пальцы. — А давай его прямо тут съедим? Не повезём домой этот груз.
Вера улыбнулась. Впервые за вечер по-настоящему.
— Давай. К чёрту диету.
Она тоже отломила кусочек. Они стояли у машины, в старом дворе, где Максим вырос, и ели торт руками, пачкаясь в креме и смеясь. Смех был немного нервным, но освобождающим.