Нине Сергеевне исполнилось семьдесят два года, и она давно перестала считать это событие праздником.
День рождения… Ну и что? Поздравит соседка Зоя, принесет пакетик карамелек «Гусиные лапки», которые обеим нечем жевать. Медсестра Оленька зайдет с утра, скажет:
- Нина Сергеевна, с праздничком вас!
И убежит по своим делам. Нянечки, может, споют «Каравай», если вспомнят.
Вот и весь праздник.
Дом престарелых «Тихая гавань» стоял на окраине маленького города, названия которого Нина так и не запомнила за три года, что жила в нем. Да и зачем? Она все равно никуда не выходила. Артрит скрутил пальцы так, что даже чашку с чаем приходилось держать обеими руками.
А ведь когда-то эти пальцы летали по клавишам. Когда-то она учила детей слышать музыку, не просто звуки, а именно музыку, ту, что живет между нот.
Теперь пальцы не слушались, но фортепиано часто снилось ей по ночам.
Единственное, что Нина Сергеевна берегла, это потертая шкатулка из карельской березы. Когда-то ее подарил Андрей, давно, целую жизнь назад. Шкатулка пережила переезды, ремонты, похороны, перестройку, девяностые годы, нулевые. И вот - оказалась здесь, в тумбочке, между упаковками лекарств и старым молитвословом.
В шкатулке лежали письма.
Сорок девять писем, написанных ее рукой. Сорок девять конвертов, подписанных одинаково: «Моему сыну. На день рождения». И годы. 1976, 1977, 1978 - и так до 2024-го.
Ни одно из них не было отправлено.
А еще там лежала единственная фотография. Роддом номер четыре города Калинина, апрель семьдесят пятого. Младенец в пеленках, крохотное личико, глаза закрыты. Ее сын, которого она держала на руках ровно один раз и отдала.
Нина редко открывала шкатулку, слишком больно было. Но иногда, когда ночь выдавалась особенно длинной, а сон не шел, она доставала письма и перебирала их.
«Тебе сегодня пять лет. Я не знаю, как ты выглядишь, какое у тебя любимое мороженое, боишься ли ты темноты. Но я знаю одно: я люблю тебя. Каждый день, каждую минуту», - читала она собственные, выцветшие от времени строки.
И подпись: «Твоя мама».
Мама. Имела ли она право так называться? Она задавала себе этот вопрос сорок девять лет и до сих пор не знала ответа.
- Ниночка, не спишь?
Зоя Павловна, соседка по комнате, приподнялась на кровати, близоруко щурясь в темноту.
- Не сплю, Зоенька.
- Опять письма перебираешь?
Нина не ответила, Зоя и так все знала. За три года, что они делили эту комнату в двенадцать квадратных метров, секретов между ними не осталось. Зоя знала про Андрея, который погиб в автокатастрофе за месяц до родов. Знала про мать Нины, властную партийную работницу, для которой незамужняя дочь с ребенком была позором хуже смерти.
Знала про угрозы, шантаж и выбор либо ребенок, либо дом, учеба, будущее. Девятнадцатилетняя Нина выбрала и расплачивалась всю жизнь.
- Знаешь, - сказала вдруг Зоя, - я ведь тебе не говорила. Но у меня связи остались. В архивах.
Нина молчала, не понимая, к чему это она.
- Я ведь тридцать лет архивистом отработала. И кое-кто из молодых - мои бывшие ученицы. Базы данных теперь открытые. Можно попробовать найти.
- Кого найти? - спросила Нина.
- Сына твоего. Кого же еще.
Три недели Нина не находила себе места.
Зоя что-то искала, куда-то звонила, писала письма по электронной почте с компьютера в библиотеке. Нина ждала и боялась, боялась, что найдут. Боялась, что не найдут, боялась, что он умер. Боялась, что жив и счастлив без нее, боялась, что жив и несчастен по ее вине.
Страхов было много, и все они были оправданные.
А потом в комнату вошла Зоя, бледная, с трясущимися руками и распечаткой в три листа.
- Нашла, - сказала она. - Его зовут Максим Андреевич Воропаев. Ему сорок девять лет. Женат, двое детей. Владеет сетью магазинов меховых изделий в областном центре. Богатый, Ниночка. Очень богатый.
Нина взяла распечатку и долго смотрела на фотографию, найденную в интернете. Деловой портрет, мужчина в дорогом костюме, жесткий взгляд, волевой подбородок.
А глаза… Глаза были Андрея. Те глаза, которые она видела во сне сорок девять лет подряд.
- Он в двух часах езды автобусом, - мягко сказала Зоя. - Поедешь?
Нина посмотрела на свои скрюченные пальцы, на старое пальто, висящее на крючке. На себя в мутном зеркале над умывальником. Семьдесят два года, дом престарелых, ни копейки за душой. А он - богатый бизнесмен в дорогом костюме. Как она явится к нему в таком виде?
- Поеду, - сказала она. - Хотя бы посмотрю на него один раз.
Автобус трясся по разбитой дороге, и Нина вцепилась в поручень, чтобы не упасть. Два часа показались вечностью. За окном мелькали деревни, поля, придорожные кафе, но Нина ничего не видела.
Что она скажет? «Здравствуй, я твоя мать»? Звучит как плохое кино. «Я искала тебя сорок девять лет»? Ложь. Она не искала, она писала письма в пустоту, а это разные вещи.
Она ничего не скажет, просто посмотрит и уедет.
Областной центр встретил ее шумом, людьми, пробками. Нина вышла на автовокзале, долго искала нужный адрес, трижды заблудилась. Прохожие смотрели сквозь нее. Просто еще одна старушка, таких тысячи.
Салон «Соболь» она увидела издалека.
Двухэтажное здание с огромными витринами, за которыми манекены демонстрировали шубы - норковые, соболиные, из рыжей лисы и рыси. Цены Нина даже не пыталась представить. Она стояла на противоположной стороне улицы и смотрела, как в другую галактику.
Ее пальто, купленное еще в девяносто третьем на рынке, выглядело здесь пришельцем из другого мира. Собственно, так оно и было.
Нина не планировала заходить, правда не планировала. Она хотела просто постоять, посмотреть, может быть, увидеть его через стекло. И уехать, зная, что сын жив, успешен, что все у него хорошо.
Но потом она увидела силуэт на втором этаже. Мужчина стоял у окна кабинета, говорил по телефону, свободной рукой потирал висок. И плечи у него были точно такие, как у Андрея, широкие и чуть сутулые.
Ноги сами понесли ее через дорогу.
Охранник, крупный мужчина в черном костюме, перегородил ей путь у самых дверей.
- Бабушка, вы, наверное, ошиблись? Тут не собес.
Нина вздрогнула, но не от слов, от тона. От того, как легко он ее отбросил, даже не посмотрев толком.
- Мне нужно к владельцу, - сказала она тихо. - К Максиму Андреевичу.
Охранник хмыкнул. Из глубины зала вышла молодая женщина в черном платье, ухоженная, надменная, с идеальным макияжем. Видимо, консультант.
- Что случилось, Виктор? - поинтересовалась она.
- Да вот, к шефу рвется, - сказал охранник.
Консультант окинула Нину оценивающим взглядом от стоптанных ботинок до бесформенного берета.
- Максим Андреевич не принимает без записи. И он занят.
Она помолчала, добавила с легкой усмешкой:
- Если хотите посмотреть что-нибудь, у нас есть модели попроще. В дальнем углу зала.
Нина чувствовала, как пылают щеки. Стыд - ее старый знакомый. Сколько раз она его испытывала? В роддоме, когда подписывала отказ. В доме малютки, когда пришла через год и ей сказали: «Усыновили. Документы закрыты». В кабинетах чиновников, которые смотрели сквозь нее точно так же.
- Это личное, - сказала она дрожащим голосом. - Очень важное.
Консультант вздохнула и переглянулась с охранником.
- Марина, позвони Дмитрию. Пусть разберется.
Ее оставили в зале у окна на неудобном стульчике, явно предназначенном для того, чтобы клиенты не засиживались. Нина сидела, сжав руки на коленях, и смотрела на лестницу, ведущую на второй этаж.
Там, за какой-то из дверей, был ее сын.
- Хотите воды? - раздалось над ухом.
Нина вздрогнула. Рядом стояла женщина лет тридцати пяти с добрыми глазами и простенькими серьгами в ушах. Продавец-консультант, но не та, надменная, а другая.
- Спасибо, - сказала Нина. - Не откажусь.
Женщина принесла стакан воды, а рядом украдкой положила конфету «Мишку косолапого».
- У меня бабушка такая же была, - сказала она негромко. - Всегда носила конфеты в кармане.
Нина благодарно улыбнулась. Потом спросила:
- Скажите, Максим Андреевич… Он какой человек?
Женщина удивленно подняла брови.
- Строгий, но справедливый. Меня взял на работу, когда никто не брал, говорили, возраст не тот. А он взял.
Она помолчала.
- Вы ему родственница?
Нина не успела ответить.
- Лена! - голос надменной консультантки слышался через весь зал. - Хватит болтать! Клиенты пришли.
Лена извинилась и ушла.
А к Нине уже шел управляющий, мужчина лет сорока пяти в дорогом костюме, с выражением вежливого нетерпения.
- Уважаемая, - начал он, - меня зовут Дмитрий, я управляющий салона. Мне сообщили, что вы хотите видеть Максима Андреевича. Могу я узнать, по какому вопросу?
- По личному, - повторила Нина.
- Личные вопросы только через секретаря по записи, - Дмитрий улыбнулся так, как улыбаются детям и сумасшедшим. - Боюсь, сейчас вам придется уйти. Вы создаете, как бы сказать... неловкую ситуацию.
Нина оглянулась. Две женщины в дорогих накидках у примерочной перешептывались, поглядывая в ее сторону.
- Я подожду, - сказала она. - Сколько нужно.
Дмитрий вздохнул и сделал знак охраннику. Виктор подошел, взял Нину под локоть, крепко, по-хозяйски.
- Пойдемте, бабушка. Не надо скандала.
И в этот момент дверь салона распахнулась.
Девушка влетела как вихрь, джинсы, кроссовки, рюкзак за плечами, растрепанные волосы. В этом храме мехов и роскоши она выглядела еще более чужой, чем Нина.
- Эй! - голос ее был звонкий, возмущенный. - Что здесь происходит?
Дмитрий мгновенно сменил выражение лица:
- Анна Максимовна! Добрый день! Тут небольшое недоразумение.
- Какое недоразумение?
Девушка подошла ближе, и Нина увидела ее глаза, темные, как у Андрея. Как на фотографии сына.
- Почему охранник держит эту женщину?
- Она требовала встречи с вашим отцом, и мы...
- Отпустите ее. Немедленно! - приказала девушка звонким голосом.
Виктор разжал руку и отступил Нину. Девушку звали Аня, это была ее внучка. Она повернулась к Нине.
- Вы в порядке?
Нина кивнула, но в этот момент нахлынуло. Стресс, дорога, два часа в трясущемся автобусе, унижение - все это обрушилось разом. Голова закружилась, перед глазами поплыло. Она пошатнулась, схватилась за ближайшую вешалку, сбила ее рукой, и ее старая сумка из кожзама упала на мраморный пол.
Шкатулка выскользнула наружу, раскрылась. Письма, десятки конвертов, веером разлетелись по полу, наступила тишина.
Аня наклонилась, подняла один конверт. Прочитала надпись, Нина видела, как шевелятся ее губы: «Моему сыну. На день рождения. 1980 год».
- Что здесь происходит? - над ними раздался мужской, жесткий голос
Нина подняла глаза. На лестнице стоял он, Максим. Ее сын, живой, реальный всего в нескольких метрах от нее.
Он спустился к ним и увидел разбросанные конверты.
- Папа, - сказала Аня растерянно. - Тут написано «моему сыну».
Максим взял конверт из ее рук, открыл, прочитал молча, неподвижно. Потом поднял глаза на Нину.
- Кто вы?
Она хотела ответить и не смогла. Горло сжало тисками, слова, которые она готовила сорок девять лет, застряли где-то между сердцем и языком.
- Меня зовут Нина Сергеевна Ларина, - выдавила она наконец. - Я твоя мать.
Консультанты, охранник, клиентки в мехах - все замолчали.
- У меня нет матери, - сказал Максим, голос его был ровный, холодный. - Она умерла три года назад.
- Она воспитала тебя, - тихо проговорила Нина. - Но родила тебя я. Двадцать третьего апреля семьдесят пятого года. В роддоме номер четыре города Калинина.
Максим вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
- Дмитрий. Вызови женщине такси. Пусть отвезут ее туда, куда она скажет.
Он развернулся и стал подниматься по лестнице.
- Максим! - Нина побежала за ним. - Пожалуйста! Я искала тебя. Всю жизнь искала!
Он не остановился и даже не обернулся. Только дверь кабинета наверху хлопнула, как пощечина.
Аня стояла рядом с Ниной, прижимая к груди конверт.
- Папа… - она прошептала. - Что происходит?
Нина опустилась на тот же неудобный стульчик у окна. Она приехала, чтобы посмотреть.
Посмотрела, теперь можно уезжать.
Аня нашла ее через полчаса в сквере напротив салона, на скамейке под облетевшим кленом. Нина сидела, прижимая к груди шкатулку. Все сорок с лишним писем она собрала, пока никто не смотрел, только один конверт остался у Ани.
- Можно присесть? - спросила Аня.
Нина кивнула. Девушка села рядом, какое-то время они молчали.
- Вы правда его мама? - спросила Аня наконец. - Настоящая?
- Я его родила, - ответила Нина. - Но имею ли право называться матерью - не знаю.
Аня помолчала, потом спросила:
- Почему вы его отдали?
Нина закрыла глаза.
Рассказать? Что рассказать? Как рассказать то, что и самой непонятно спустя полвека?
Ей тогда было девятнадцать лет, училась в музыкальном училище на третьем курсе. Любовь вспыхнула внезапно, первая, единственная, сумасшедшая. Андрей был студентом консерватории, виолончелист, глаза-озера, руки сильные и нежные. Они собирались пожениться после ее выпуска, она была беременна, и это было счастье.
Хотя страшно тоже было. Нина знала, что мать, конечно, не одобрит, но они справятся, они вместе все преодолеют.
А потом раздался тот ночной звонок. Авария, Андрея больше нет.
И она одна, с животом, в комнате коммуналки, под взглядом матери, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
- Ты опозорила нашу семью! - вещала мать. - Ты опозорила меня. Либо отдаешь ребенка, либо я отрекаюсь от тебя. Ни жилья, ни денег, ни будущего у тебя не будет.
У нее не оставалось выбора. Девятнадцать лет, одна, без денег, без поддержки. Без Андрея.
Она думала, что отдаст на время. Потом встанет на ноги, устроится на работу, снимет комнату и заберет. Через год Нина пришла в дом малютки, а ребенка там уже не было. Ей сказали, мол, усыновили. Документы закрыты, даже новую фамилию не назвали.
Она билась в двери кабинетов, писала заявления, плакала и просила. Бесполезно. Советская система защищала тайну усыновления надежнее, чем государственные секреты.
А потом была новая жизнь. Музыкальная школа, ученики, гаммы и этюды. Неудачное замужество, быстрый развод, одиночество, пенсия, дом престарелых. И каждый год двадцать третьего апреля она писала письмо сыну, которого она никогда не видела взрослым. Письмо в никуда.
- Я писала ему каждый год, - сказала Нина вслух. - Не могла отправить, не знала куда, но и не могла не писать.
Она открыла шкатулку, достала пачку конвертов, Аня взяла один наугад. 2005 год.
«Тебе сегодня тридцать лет. Ты уже взрослый мужчина. Может быть, у тебя семья. Может быть, дети. Я часто думаю, какой ты? Похож ли на отца? У него были добрые глаза и сильные руки. Он хотел выступать на большой сцене. Иногда я слышу виолончель по радио и плачу. Прости, что не могу сказать тебе это в лицо. Прости, что тебя нет рядом. Я люблю тебя. Мама».
Аня плакала открыто, не стесняясь.
- Папа не злой, - сказала она, вытирая слезы. - Он просто сломанный. Его приемная семья не любила его. Правда не любила. Он мне рассказал однажды. Сказал, что в детстве ждал, когда за ним придет настоящая мама. А она все не приходила.
Нина вздрогнула и тяжело вздохнула.
- Я приходила, - прошептала она. - Каждый год двадцать третьего апреля я приезжала в тот город, где был дом малютки. Стояла у ворот, знала, что его там давно нет. Просто стояла.
Аня молча взяла ее за руку, потому что иногда молчание говорит больше слов.
***
Ночью Максим не спал.
Он сидел в темноте гостиной своего большого дома один, без света, и смотрел на стол. На столе лежали письма, Аня привезла шкатулку. Сорок девять писем, сорок девять лет. Неужели та старушка - его мать? Он начал читать и не смог остановиться.
1976 год. «Тебе сегодня год. Я не знаю, как ты выглядишь, научился ли ходить, какие у тебя первые слова. Но я знаю, что люблю тебя».
1983 год. «Тебе восемь. Ты уже школьник. Наверное, учишь таблицу умножения. Я учу детей музыке, может быть, среди них есть кто-то похожий на тебя».
1991 год. «Тебе шестнадцать. Какой ты? Влюблен ли? Я помню свои шестнадцать, как мир казался огромным и прекрасным. Надеюсь, у тебя так же».
1998 год. «Моя мать умерла. Та, которая заставила меня отдать тебя. Я не смогла ее простить. Ненависть - это яд, который пьешь сам, надеясь, что отравишь другого. Я пила его двадцать три года. Не повторяй моей ошибки, сынок, если когда-нибудь прочитаешь это».
2003 год. «Мне удалили почку. Врачи говорят, что все будет хорошо. Но я подумала, если что-то случится, то ты так и не узнаешь, что я тебя любила. С днем рождения, сынок».
2010 год. «Вышла на пенсию. Силы уже не те. Но я все еще горжусь тобой, хотя не знаю, кем ты стал. Для меня ты все еще тот младенец, которого я держала на руках один раз. Один раз, перед тем как отдать. Ты не плакал. Смотрел на меня. Я запомнила твой взгляд. Он снится мне до сих пор».
***
Жена подошла к нему в три часа ночи, муж держал в руках письмо и плакал. За двадцать лет брака она ни разу не видела его слез.
- Максим, - Катерина села рядом, обняла.
- Она писала мне, - сказал Максим едва слышно. - Каждый год. Сорок девять лет. Ни разу не пропустила. Моя приемная мать ни разу не поздравила меня с днем рождения. Для нее это был «лишний повод для баловства». А эта женщина, которую я не знал, писала мне письма. И не отправляла, потому что не знала куда.
Катерина молчала, гладила мужа по спине.
- Она пишет в одном письме, - продолжал Максим, - что ее мать умерла, но она не смогла ее простить. До самой смерти не простила. За то, что та заставила ее отказаться от меня. И пишет: «Ненависть - это яд».
Он замолчал.
- Она мудрая женщина, - сказала Катерина тихо.
- Она моя мать, - Максим произнес это вслух впервые, и сам испугался этих слов. - А я ее прогнал.
Три дня Максим не мог работать.
Он ходил по дому как тень, не разговаривал с семьей. Перечитывал письма снова и снова, пока не выучил наизусть.
Катерина не давила, просто была рядом, Аня - тоже. Даже Мишка, двенадцатилетний сын, которому обычно дела не было до взрослых проблем, ходил притихший. А на четвертый день Максим встал рано утром, надел пальто и сказал:
- Я еду к ней.
Дом престарелых «Тихая гавань» оказался именно таким, каким Максим его представлял. Облупившаяся краска, мрачные коридоры, запах лекарств и старости. Он нашел ее комнату на втором этаже.
Нина сидела у окна, смотрела на улицу. Пустая шкатулка теперь стояла на тумбочке.
Он постучал в открытую дверь, Нина обернулась и замерла.
- Ты пришел, - прошептала она.
- Я прочитал все сорок девять писем, - сказал Максим.
Он вошел, сел на стул напротив, достал из кармана письмо за 1987 год.
- Ты пишешь, что ученик из твоего класса Витя напомнил тебе меня, - сказал Максим, теребя письмо. - Ты говоришь, он такой же упрямый и смешной, каким, наверное, был я в его возрасте. Откуда ты знала, что я упрямый?
Нина слабо улыбнулась.
- Ты не плакал, когда я отдавала тебя. Все дети плачут. А ты смотрел молча, упрямо. Как будто запоминал мое лицо.
Максим сглотнул.
- Моя приемная мать никогда не говорила, что гордится мной, - сказал он. - Даже когда я открыл первый салон. Даже когда женился. Даже когда родились дети. Для нее я всегда был недостаточно хорош. Я злился на тебя сорок девять лет, на образ женщины, которая меня бросила. Ты была для меня врагом. Причиной всей боли. Это было моим оправданием для всего, почему я такой закрытый, почему не умею любить. Почему держу всех на расстоянии.
Он помолчал и продолжил:
- Я прочитал письма. Все. И понял, что злился на выдуманного человека. На монстра, которого не существовало. Ты была девятнадцатилетней девочкой, которую заставили отказаться от ребенка. Ты потеряла любимого человека за месяц до родов. Твоя собственная мать предала тебя. И ты писала мне письма. Сорок девять лет. В пустоту. Потому что любила.
Его голос дрогнул.
- Меня любили. Оказывается, меня кто-то любил. Все это время.
Нина встала, подошла к нему и обняла, а он не отстранился.
- Тебя любили, - сказала она. - Каждый день. Каждую минуту. Прости, что ты об этом не знал.
Максим обнял ее тоже и заплакал. Впервые за много лет заплакал по-настоящему, не сдерживаясь, как ребенок, который наконец нашел дорогу домой.
Прошел месяц. Стоял майский солнечный день, в садах во всю цвели яблони, а на участке дома Волковых был накрыт стол. Нина сидела во главе стола, и это было непривычно, странно. Как будто примеряла чужое платье. Рядом сидела подруга и соседка по пансионату Зоя Павловна. Нина попросила, чтобы ее тоже позвали.
- Без нее я бы тебя никогда не нашла, - сказала она сыну, и он понимающе кивнул.
Катерина разливала чай, Миша носился по саду с собакой. Аня сидела рядом с бабушкой и показывала фотографии в телефоне.
- Баба Нина, вот тут камера. Можно фотографироваться прямо сейчас. И отправить кому хочешь. Не то что письма в шкатулке.
Нина улыбнулась.
- Главное, что дошли. Пусть и через сорок девять лет.
К ним подошел Максим.
- Мам, тебе не холодно? Может, плед принести?
Он сказал «мам», и у Нины защипало в глазах. Такое простое слово, а сколько в него вложено смысла. Она покачала головой - не холодно.
Вечером она сидела в маленьком гостевом домике, который Максим оформил на ее имя. Шкатулка стояла на тумбочке, а рядом лежала новая фотография, на которой вся семья была вместе СТАВЬТЕ ЛАЙК, ЕСЛИ ХОТИТЕ БОЛЬШЕ ТАКИХ РАССКАЗОВ 💞 ЧИТАТЬ ЕЩЕ👇