Нина Петровна провела пальцем по парадной скатерти — проверяла, нет ли складок. Скатерть досталась ей от матери, и за сорок лет ни одно пятно на неё не упало. Требования к невестке были примерно такими же.
— Алина, ты ведь понимаешь, что золотая свадьба бывает раз в жизни, — говорила она таким тоном, будто объясняла первокласснику, почему нельзя бегать по коридору. — Пятьдесят лет мы с Петром Ильичом прожили. Пятьдесят. Это тебе не шутки.
— Я понимаю, Нина Петровна, — кивала Алина, хотя за двенадцать лет брака с Костей так и не привыкла к манере свекрови разговаривать с ней как с ребёнком, который случайно зашёл во взрослую комнату.
— Стол должен быть домашним, — продолжала свекровь. — Никаких ваших суши, роллов и прочей ерунды из коробок. В нашей семье всегда готовили сами, и я хочу, чтобы дети накрыли стол. Это принципиальный момент.
Нина Петровна вообще любила принципиальные моменты. За свои семьдесят два года она собрала их целую коллекцию и каждый применяла к месту и не к месту. Принципиальным было всё: от температуры подачи второго блюда до того, в какой последовательности гости должны садиться за стол. Пётр Ильич давно научился кивать и молчать, Костя перенял эту стратегию от отца, а вот Алина до сих пор пыталась соответствовать. Безуспешно, конечно, но пыталась.
— Мамочка, вообще не переживай, — влетела в разговор Ира, старшая дочь Нины Петровны, Костина сестра. — Я беру на себя горячее и торт. Сделаю утку в яблоках и медовик по бабушкиному рецепту. Ты же знаешь, у меня рука лёгкая.
— Ирочка, на тебя я и рассчитываю, — потеплела свекровь.
— А Алиночка пусть салатики порежет, — добавила Ира с такой интонацией, будто предлагала ребёнку раскрасить картинку, пока взрослые занимаются делом. — Ей сложное лучше не доверять, правда, мам?
Алина промолчала. Она давно заметила, что в этой семье ей была отведена роль статиста: нужна для массовки, но реплик лучше не давать. Ира сияла, Нина Петровна кивала, Костя на кухне наливал себе сок и делал вид, что его тут нет. Классическая расстановка сил.
— Почему ты ей ничего не сказал? — спрашивала Алина мужа вечером дома.
— Кому, маме?
— Ире. Она при всех выставила меня полной бездарностью. «Салатики порежет, ей сложное нельзя доверять», — передразнила Алина. — Я, между прочим, каждый день готовлю, и тебе всё нравится.
— Мне нравится, — подтвердил Костя с обезоруживающей честностью. — Но ты же знаешь Иру. Она такая, ей нужно быть в центре внимания. Погремит и затихнет.
— Она двенадцать лет гремит и не затихает.
— Ну а что ты предлагаешь? Скандал устроить перед маминым юбилеем?
Алина ничего не предлагала. Она знала, что в спорах между женой и сестрой Костя всегда выбирал диван. Не жену, не сестру — а именно диван, на котором можно было переждать конфликт.
Ира работала менеджером в какой-то фирме по продаже всего на свете: то косметика, то пылесосы, то курсы личностного роста. Замуж так и не вышла, хотя ей уже стукнуло сорок два, и Нина Петровна регулярно вздыхала на эту тему — правда, исключительно за глаза. В лицо дочери она такого не говорила, потому что Ира была её любимицей, а любимиц критиковать не принято.
Алина по профессии была бухгалтером, двенадцать лет назад тихо вышла замуж за Костю, родила дочку Дашу, которой уже одиннадцать, и жила обыкновенной жизнью обыкновенной женщины. Готовила она хорошо, но молча. Не фотографировала еду, не выкладывала рецепты в интернет и не рассказывала на каждом углу, как три часа колдовала над каким-нибудь блюдом. Просто делала и ставила на стол.
Ира же готовить не умела вообще. Совсем. Алина это знала точно, потому что однажды видела, как золовка не смогла пожарить яичницу: разбила яйцо прямо в холодную сковородку и ушла листать телефон, а потом удивлялась, почему получилось нечто резиновое и подгоревшее. Но при Нине Петровне Ира всегда изображала шеф-повара, рассказывала про маринады, про секретные ингредиенты и про бабушкин рецепт, который она якобы бережно хранила.
— Ты уверена, что она сама будет готовить утку? — осторожно спросила Алина у Кости.
— А кто же?
— Не знаю. У меня сомнения.
— Алин, ну хватит, а? Дай человеку проявить себя, — отмахнулся Костя.
Готовить решили у Нины Петровны, на её кухне, за день до праздника. Свекровь лично проверила, чтобы духовка работала, кастрюли были вычищены, а скатерть лежала ровно — без единой складки.
— Утку я замариную дома и привезу, — объявила Ира по телефону. — А торт буду на месте собирать, коржи тоже заранее испеку.
— Хорошо, Ирочка, — одобрила Нина Петровна. — А ты, Алина, с чем приедешь?
— Я думала сделать оливье, холодец и селёдку под шубой, — перечислила Алина.
— Холодец варить умеешь? — строго уточнила свекровь. — Это тебе не салат из пакета нарезать, тут терпение нужно.
— Умею, Нина Петровна. Я каждый год на праздники делаю.
— Ну, посмотрим, — вынесла вердикт свекровь, будто Алина сдавала экзамен.
Алина привезла продукты с самого утра. Холодец она действительно варила накануне всю ночь, до прозрачного бульона, с правильным желе, чтобы ложка стояла. Мясо разобрала руками, каждый кусочек, как полагается. Оливье начала резать на месте, потому что свежий он вкуснее — это каждая хозяйка знает.
Ира приехала к обеду, с двумя пакетами и в хорошем настроении. Зашла на кухню как звезда на сцену.
— Алиночка, ты уже тут вовсю трудишься? Молодец, молодец. Сейчас я подключусь.
Ира покрутилась по кухне, достала телефон, куда-то отошла на десять минут, вернулась, поставила чайник, опять куда-то вышла, потом полчаса рассказывала Нине Петровне, какой она нашла невероятный рецепт утки в соевом соусе с мёдом.
— Мариновалась она у меня двенадцать часов, мамочка. Двенадцать. Я её переворачивала каждые два часа, — вещала Ира с выражением лица человека, который как минимум расщепил атом.
— Умница, — кивала Нина Петровна. — Вот это подход.
Алина молча резала картошку для оливье и думала, что за двенадцать часов маринования Ира ни разу не прислала ни одной фотографии процесса в семейный чат, хотя обычно фотографировала всё подряд, включая свой завтрак из йогурта.
В середине дня Ира предложила Алине вместе сходить в магазин за зеленью.
— Там в соседнем доме есть отличный магазинчик, пойдём, я покажу, — потащила она невестку.
У подъезда Ира вдруг хлопнула себя по лбу.
— Ой, я перчатки забыла. Подожди, я быстро.
Алина ждала минут пятнадцать. Когда Ира вернулась, она несла только свои перчатки и широкую улыбку, а на вопрос, почему так долго, отвечала, что искала их по всей квартире.
В магазин они всё-таки сходили. Ира купила укроп и петрушку, по дороге без остановки говорила о том, как трудно найти хорошего мужчину после сорока, как её коллега Светка вышла замуж за какого-то сомнительного типа, и как она, Ира, никогда бы на такое не пошла, потому что у неё есть стандарты.
Алина слушала и кивала. Она уже давно научилась кивать в этой семье. Прямо можно было диплом выдавать: кандидат кивательных наук.
Когда они вернулись, Алина заметила, что на кухне что-то изменилось, но не могла сразу понять, что именно. Вроде бы всё стояло на своих местах: кастрюля с холодцом, миска с нарезанными овощами для оливье, формочки. Но открытая пачка соли, которую Алина точно оставляла в шкафу, теперь стояла на столе рядом с миской. И мельница с перцем, которую Алина вообще не доставала, тоже была тут.
— Ир, ты что-то на кухне трогала? — спросила она, стараясь звучать спокойно.
— Я? Нет, конечно. Я же с тобой ходила. Может, мама заходила, — пожала плечами Ира.
Нина Петровна в это время разговаривала по телефону с подругой в дальней комнате, обсуждая наряд на завтрашний вечер. Алина на всякий случай попробовала бульон из кастрюли с холодцом. Он обжёг язык перцем так, что она закашлялась.
Кто-то высыпал в её холодец чёрный молотый перец. Щедро. Как будто из мельницы просто выкрутили крышку и перевернули.
Алина стояла с ложкой в руке и чувствовала, как внутри у неё что-то тихо щёлкнуло. Как счётчик в такси: раньше ехали на зелёный, а теперь загорелся красный.
Она попробовала оливье. Солёный. Не просто пересоленный, а именно такой, будто кто-то целенаправленно насыпал туда от души, чтобы наверняка. Холодец, в который она вложила целую ночь, был убит перцем. Оливье, который она три часа нарезала кубиками одинакового размера — потому что Нина Петровна однажды заметила, что неровная нарезка показывает лень хозяйки, — был убит солью.
Алина поставила ложку. Ира на кухню не заходила — Ира была в магазине. Но Ира возвращалась за перчатками и пропадала на пятнадцать минут. Пятнадцать минут — это целая вечность, если точно знаешь, куда сыпать.
Говорить что-то прямо сейчас было бесполезно. Слово Иры против слова Алины в этом доме всегда перевешивало, и Алина это знала так же хорошо, как таблицу умножения. Она молча вылила испорченный бульон, достала из морозилки запасные свиные ножки, которые предусмотрительно привезла с собой, и начала варить холодец заново.
— Ты что это затеяла? — удивилась Нина Петровна, заглянув на кухню. — Опять холодец?
— Первый не получился, перестаралась со специями, — ровным голосом ответила Алина. — Решила переделать.
— Вот я и говорю, что готовить — это не по кнопкам на калькуляторе тыкать, тут чутьё нужно, — прокомментировала свекровь и вышла.
Ира из коридора бросила быстрый взгляд на кухню, увидела новую кастрюлю на плите и чуть заметно поджала губы. Алина этот взгляд поймала. И запомнила.
С оливье было сложнее. Переделывать его целиком не хватало ни времени, ни продуктов. Алина решила рискнуть: добавила больше картошки и яиц, разбавила солёность, довела до приемлемого состояния. Получилось не идеально, но съедобно. По крайней мере, ей так показалось.
К вечеру Ира занесла на кухню большой пакет.
— Вот, утка. Я её дома в фольге довела до готовности, тут только подогреть в духовке и подать, — объявила она.
Утка действительно выглядела внушительно: золотистая, блестящая, с корочкой, от которой шёл невозможный аромат. Алина посмотрела на неё и подумала, что даже профессиональный повар не всегда может добиться такого результата — а уж человек, который путается в яичнице, и подавно.
— Красота, — искренне сказала Алина. Утка и правда была красивая.
Торт Ира занесла последним, в коробке.
— Мамочка, я коржи пекла всю ночь, вообще не спала, — сообщила она, открывая коробку. — Крем взбивала вручную, миксер сломался, представляешь? Пришлось венчиком, как бабушка делала.
Внутри был двухъярусный торт, украшенный фруктами и шоколадной надписью «С золотой свадьбой». Нина Петровна аж руками всплеснула.
— Ирочка, какая же ты у меня умница!
— Мамуль, это всё для тебя и папы, — скромничала Ира.
Алина промолчала. Она заметила, что дно коробки подозрительно чистое — без единого следа муки или крема, какие обычно бывают, когда торт домашний и перевозится не в фирменной упаковке.
Вечером, когда все разъехались и кухня осталась пустой, Алина выносила мусор. В пакете среди очисток и упаковок она увидела два пластиковых контейнера. Прозрачных, с остатками тёмного соуса на стенках. На одном была наклеена этикетка: «Ресторан "У Ашота". Утка по-домашнему в медово-соевом маринаде. Порция праздничная. Вес: 2800 г».
Алина аккуратно отклеила этикетку, сфотографировала на телефон и положила обратно. Второй контейнер был поменьше, без этикетки, но с таким же логотипом, выдавленным на пластике.
Она вернулась в квартиру, вымыла руки и села за кухонный стол. Не потому что переживала — а потому что думала. Думала она обычно молча, без драматических жестов, как и всё в своей жизни делала: тихо и основательно.
Можно было сейчас позвонить Косте. Можно было устроить разбор на месте. Можно было переслать фотографию в семейный чат с подписью «Ирин домашний рецепт» и посмотреть, что будет. Но Алина ничего из этого делать не стала. Завтра праздник, гости, свекровь в парадном платье и Пётр Ильич в костюме, который он надевает два раза в год. Не тот момент.
Хотя какой тут момент, когда тебе в холодец перца насыпали.
День золотой свадьбы начался рано. Нина Петровна встала в шесть утра, проверила стол, пересчитала тарелки, поправила скатерть, переставила вазу с цветами три раза и только потом согласилась выпить чаю.
— Пётр, ты галстук погладил? — крикнула она мужу.
— Погладил, погладил, — отвечал из комнаты Пётр Ильич, который за пятьдесят лет научился отвечать на любые вопросы жены, не отрываясь от газеты.
Гости начали собираться к двум часам. Пришли соседи, старые друзья, двоюродная сестра Нины Петровны Валентина с мужем, приехала подруга юности Зинаида, которую все звали Зина, а Нина Петровна почему-то звала по-старому — Зинуля. Всего набралось человек пятнадцать. Квартира была трёхкомнатная, просторная, из того поколения, когда строили с размахом, так что помещались все.
Ира появилась как героиня вечера: в новом платье, с укладкой, с подарочным пакетом и улыбкой на всё лицо. Алина пришла с Костей и Дашей, в простом нарядном костюме, который купила на распродаже в прошлом месяце.
— Алиночка, привет, — чмокнула её в воздух Ира. — Ты сегодня неплохо выглядишь. Похудела, да? Или это костюм так стройнит?
— Спасибо, Ир, — ответила Алина без выражения.
— Мамочка, папочка, с золотой свадьбой, мои дорогие! — уже летела Ира к родителям с букетом. — Я так счастлива, что мы все вместе, одной семьёй, за одним столом.
Нина Петровна целовала дочь в макушку, Пётр Ильич кряхтел и улыбался, Костя пожимал отцу руку, Алина поправляла на Даше бант. Обычная семейная суета, в которой каждый играл свою роль.
Стол накрыли в большой комнате. Утка стояла в центре, на мамином блюде, которое Нина Петровна доставала только по исключительным случаям. Рядом — овощи на гарнир, селёдка под шубой, которую Алина доделала рано утром, холодец, который всё-таки застыл, хоть и готовился в авральном режиме, и оливье в хрустальной салатнице.
— Прошу к столу, — торжественно объявил Пётр Ильич, единственный раз за вечер взяв инициативу в свои руки.
Все расселись. Зинуля оказалась рядом с Валентиной, и они тут же начали выяснять, кто у общей знакомой Людмилы внук — уже ходит или всё ещё ползает. Костя сел рядом с отцом, Алина оказалась на дальнем конце стола, Ира — естественно, рядом с матерью.
— Ну, дети, показывайте, чем будете кормить стариков, — скомандовала Нина Петровна.
Ира тут же встала и начала раскладывать утку по тарелкам.
— Мамочка, вот тебе кусочек грудки, самый нежный. Я её мариновала в соевом соусе с мёдом и имбирём, по специальному рецепту, который нашла в одной книге. Там секрет в том, что имбирь нужно натирать на мелкой тёрке и смешивать с мёдом за три часа до маринования, — рассказывала Ира с видом человека, который читает лекцию в кулинарном институте.
Гости одобрительно кивали. Утка и правда была хороша: мясо таяло, корочка хрустела, аромат стоял такой, что даже Валентинин муж, который обычно ел только пельмени и макароны, попросил добавку.
— Вот, учись, Алина, — не удержалась Нина Петровна. — Ирочка у нас настоящая хозяйка.
Ира сияла. Алина ела утку и молчала. Утка была действительно вкусная. Ашот знает своё дело, что тут скажешь.
Потом дело дошло до салатов. Нина Петровна набрала себе оливье, попробовала, и лицо у неё стало таким, будто она откусила лимон.
— Алина, это что такое?
Все замолчали.
— Оливье, Нина Петровна.
— Это не оливье, а рассол какой-то. Ты целую пачку соли туда высыпала? Есть невозможно.
Алина почувствовала, как к лицу приливает краска. Она же разбавляла, добавляла картошку, пробовала несколько раз. Ей казалось — нормально. Но видимо, рецепторы за вечер притупились, и то, что казалось приемлемым на десятую пробу, на свежий вкус било наотмашь.
— Ой, мамочка, ну бывает, — подхватила Ира с сочувственным лицом, которое ей категорически не шло. — Алиночка, не расстраивайся, готовка — это ведь не каждому дано. Попробуй лучше утку, вот уж точно не подведёт.
Несколько гостей тоже попробовали оливье и закивали: да, солоновато. Зинуля деликатно отодвинула тарелку, Валентина сказала, что ей нельзя солёное по здоровью, а Костя посмотрел на жену и тихо сказал:
— Ну действительно пересолила, мать права.
Алина сидела красная и ничего не отвечала. Потому что сказать «мне в салат кто-то соли досыпал» при пятнадцати гостях на золотой свадьбе свекрови — это значит начать войну. А она воевать не собиралась. Пока не собиралась.
Холодец, к счастью, прошёл тихо. Он был не идеальный — застывал в спешке, желе получилось чуть мягче, чем хотелось бы, — но вкус был чистый, без лишнего. Гости ели его молча, без восторгов, но и без претензий, и для Алины это уже было победой.
— Зато утка идеальная, — подытожила Нина Петровна. — Ирочка, дай мне ещё кусочек.
Ира с видом победительницы положила матери ещё утки. Алина на другом конце стола намазывала Даше хлеб маслом и старалась не смотреть на золовку. Даша, одиннадцать лет мудрости и детского наблюдательного глаза, тихо дёрнула маму за рукав.
— Мам, а тётя Ира правда сама утку готовила?
— Ешь, Даша.
— Просто у неё руки чистые. Когда ты готовишь, у тебя всегда руки красные от свёклы или пахнут чесноком, а у тёти Иры маникюр свежий.
— Ешь, Даша, — повторила Алина, но в этот раз с лёгкой тенью улыбки.
Гости произнесли тосты за юбиляров, за здоровье, за семью, за детей. Вспомнили молодость, Зинуля рассказала, как Нина Петровна когда-то в студенческой столовой умудрилась перепутать сахар с солью и засолила компот на весь курс.
— Было дело, — рассмеялась Нина Петровна. — Но я тогда молодая была, мне простительно.
Алина подумала, что ей за пересоленный оливье простительно не было, но оставила эту мысль при себе.
Ира тем временем командовала, подносила, раскладывала, демонстративно убирала тарелки, стараясь оставаться в поле зрения матери. Когда кто-то из гостей спрашивал рецепт утки, она закатывала глаза от удовольствия и пускалась в подробности, половину из которых явно придумывала на ходу.
— Секрет в том, что мёд нужно гречишный, а не цветочный, — авторитетно вещала она. — Цветочный даёт сладость, а гречишный — глубину вкуса.
Пётр Ильич молча жевал утку и посматривал на старшую дочь с выражением человека, который понял всё, но решил не вмешиваться. Он вообще редко во что-нибудь вмешивался. Это было его секретное оружие.
— Ну, а теперь главное событие вечера! — объявила Ира, когда со стола убрали основные блюда. — Мамочка, папочка, с золотой свадьбой!
Она вынесла торт. Двухъярусный, красивый, с шоколадными вензелями и свежей клубникой на верхнем ярусе. Надпись «С золотой свадьбой» была сделана белым шоколадом, каждая буква аккуратная, ровная — явно не рукой человека, который путает венчик с лопаткой.
— Ирочка, это произведение искусства! — ахнула Нина Петровна.
— Я пекла коржи всю ночь, — повторила Ира. — Крем взбивала вручную, потому что миксер сломался. Руки до сих пор болят, но для вас — ничего не жалко.
— Золотые руки у моей дочери, — заключила свекровь и повернулась к Алине. — Вот так, Алина, надо стараться.
Алина молчала. Даша рядом с ней тихо ковыряла вилкой скатерть.
Нина Петровна взяла нож. Торжественно, как будто перерезала ленточку на открытии. Гости достали телефоны, кто-то начал снимать видео, Зинуля поправила причёску.
Нож вошёл в торт, прошёл через верхний ярус, мягко рассёк крем — и вдруг застрял. Нина Петровна нажала сильнее. Нож не шёл.
— Что-то крепкое попалось, — удивилась она и попробовала другой угол.
Нож упёрся снова. Нина Петровна, которая за свои семьдесят два года не привыкла отступать перед трудностями, поддела кусок торта и вытащила его целиком. Из нижнего яруса, вместе с кремом и раздавленной клубничкой, торчал кусок плотного белого картона.
Нина Петровна медленно вытянула его. Обтёрла салфеткой. Повернула к свету.
В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за стеной у соседей работает телевизор.
На картоне крупным шрифтом было напечатано: «Кондитерская "Сладкая жизнь". Торт праздничный двухъярусный. Состав: мука пшеничная, маргарин, сахар, Е202, Е412, ароматизатор, идентичный натуральному. Масса: 3200 г. Цена: 7800 руб.»
Нина Петровна прочитала этикетку вслух. Медленно. Каждое слово отдельно. Как приговор.
— Кондитерская. «Сладкая жизнь». Торт праздничный двухъярусный. Маргарин. Е двести два. Ароматизатор, идентичный натуральному. Семь тысяч восемьсот рублей. — Она подняла глаза. — Ирочка, это твой бабушкин рецепт?
Ира побелела так стремительно, что Валентина на всякий случай подвинула к ней стакан с водой.
— Это... мам, я просто подложила картонку для устойчивости, — начала бормотать Ира. — Коробка от магазина, я в ней коржи перевозила...
— Коржи, которые ты всю ночь пекла, перевозила в коробке от кондитерской за семь тысяч восемьсот рублей? — уточнила Нина Петровна тем голосом, который в этой семье знали все и который означал, что спасения не будет.
— Ну да, мне просто картонка нужна была на дно...
— С составом? С ценой? С маргарином и Е двести два?
Ира открыла рот и закрыла. Открыла снова. Она была похожа на рыбу, которую вынули из воды и положили на прилавок.
— Мам, ну я тебе сейчас объясню...
— Подожди, — Нина Петровна подняла руку. Жест был таким, что даже Пётр Ильич отложил газету и вышел к столу. — Утка тоже твоя?
— Конечно моя, мамочка, я же рассказывала...
— Двенадцать часов мариновала. Переворачивала каждые два часа. Имбирь тёрла на мелкой тёрке. Мёд гречишный, а не цветочный. Правильно?
— Да...
— Тогда покажи мне руки.
Ира инстинктивно спрятала руки за спину.
— Покажи руки, — повторила Нина Петровна.
Ира протянула руки ладонями вверх. Чистые, ухоженные, со свежим маникюром тёмно-вишнёвого цвета. Ни одной царапины, ни одного ожога, ни одного пятна от соуса. Руки женщины, которая точно не провела ночь у плиты.
— Когда я утку готовлю, у меня потом три дня руки от имбиря пахнут, — тихо сказала Нина Петровна. — А ты у нас, значит, в перчатках работаешь? Как хирург?
— Мам, я...
— Алина, — вдруг обратилась свекровь, и все за столом одновременно повернулись. — Дай мне ещё раз попробовать твой оливье.
Алина подала салатницу. Нина Петровна набрала ложку, попробовала. Жевала медленно, внимательно, как дегустатор на конкурсе.
— Солёный, — констатировала она. — Но нарезка ровная. Картошка не разваренная. Горошек не из банки, домашней заморозки. Майонез, если не ошибаюсь, тоже сама делала?
— Сама, — подтвердила Алина.
— А холодец ты в итоге переделывала, правильно? Я видела, что ты вечером второй раз бульон ставила.
— Первый не получился.
Нина Петровна посмотрела на Алину. Потом на Иру. Потом снова на Алину.
— Не получился — или помогли? — спросила она.
Алина молчала. Она двенадцать лет молчала в этой семье, и привычки так быстро не меняются.
— Ира, ты в салат соли добавила? — прямо спросила Нина Петровна.
— Мам, ты что, это бред какой-то!
— Я тебя не первый день знаю, — оборвала свекровь. — И не делай из меня дуру, я ещё в своём уме. Ты притащила покупную утку, покупной торт, а чужие блюда испортила, чтобы на их фоне красиво смотреться. Как в кино.
— Мама, это неправда! — Ира пыталась говорить уверенно, но голос уже дрожал.
— Правда, Ирочка. Горькая, как твоя покупная утка, которую я, между прочим, узнала. У Ашота заказывала?
Ира замерла.
— Мы с Петром туда каждый месяц ходим на обед по четвергам, — спокойно продолжила Нина Петровна. — Думаешь, я их утку от домашней не отличу? Я молчала, потому что при гостях не хотела скандал устраивать. Но ты, дорогая, сама всё устроила — со своей картонкой за семь тысяч восемьсот.
В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как у Зинули в сумке вибрирует телефон.
Нина Петровна встала из-за стола. Она была невысокая женщина, но в этот момент казалась огромной. Подошла к Ире, забрала у неё тарелку с тортом и поставила обратно на блюдо.
— Забирай свой торт и иди домой, — сказала она тихо. — На сегодня ты достаточно нас всех развлекла.
— Мамочка, ну пожалуйста... — у Иры задрожал подбородок.
— Не «мамочкай» мне тут. Пятьдесят лет я семью кормила, и ни разу — слышишь? — ни разу покупное за своё не выдавала. Потому что это вопрос не кулинарии, а порядочности. Ты не торт чужой принесла — ты мне в глаза врала. Весь вечер. При людях.
Ира стояла посреди комнаты, и ей впервые за очень долгое время нечего было сказать. Ни одного сочувственного «мамочка», ни одного снисходительного «Алиночка», ни одного заученного рецепта. Пустота.
— Я не уйду, — вдруг собралась с силами Ира. — Это юбилей моих родителей, и я имею право тут быть.
— Имеешь, — согласилась Нина Петровна. — Но не имеешь права врать. Сядь и сиди молча. Слова тебе пока никто не давал.
Ира села. Это было, пожалуй, самым удивительным событием вечера: Ира, которая никогда не молчала дольше тридцати секунд, вдруг замолчала.
Нина Петровна повернулась к Алине.
— Алина, у тебя есть ещё что-нибудь на кухне? Из того, что ты привезла?
— Есть селёдка под шубой. И я утром ещё блинчики с творогом сделала, на всякий случай. Они в холодильнике стоят.
— На всякий случай, — повторила Нина Петровна и чуть заметно кивнула. — Неси.
Алина пошла на кухню. Костя дёрнулся было за ней, но отец его остановил.
— Сиди, — коротко сказал Пётр Ильич. — Жена справится.
Алина вернулась с подносом. Селёдка под шубой была нарядная, слой за слоем, с ровной свекольной шапкой. Блинчики она разогрела на сковородке — золотистые, тонкие, с начинкой из домашнего творога с изюмом.
— Вот, — поставила она на стол. — Больше ничего нет, извините.
— Хватит извиняться, — сказала Нина Петровна. — Неси чай.
Гости потихоньку ожили. Зинуля первой потянулась за блинчиком, попробовала и причмокнула.
— Алина, это что за прелесть?
— Творог домашний, с рынка. С изюмом и ванилью.
— Вот это я понимаю, — кивнула Зинуля, беря второй.
Валентина попробовала селёдку под шубой и сказала мужу: «Учись, как свёклу надо тереть, а не кусками класть». Муж согласно кивнул и взял себе добавку.
Нина Петровна ела блинчики медленно, запивая чаем, и смотрела на Алину так, как за двенадцать лет не смотрела ни разу. Не сказать что с теплотой — Нина Петровна вообще была не из тех, кто теплоту демонстрирует. Но что-то в её взгляде сдвинулось, как мебель в квартире после ремонта: вроде то же самое, а стоит по-другому.
Пётр Ильич доел третий блинчик, промокнул усы салфеткой и сказал единственную свою длинную фразу за весь вечер:
— А вот это, между прочим, настоящий праздничный стол. Без обмана.
Ира сидела на своём месте и молчала. Торт стоял нетронутый, с торчащей из бока дырой, откуда Нина Петровна извлекла этикетку.
Костя сидел рядом с сестрой и не знал, куда девать глаза. Он привык быть нейтральным, годами выбирал диван вместо стороны — и вот теперь диван из-под него выдернули, а выбирать было уже поздно: всё выбралось само.
Даша тянула за рукав бабушку.
— Бабуль, а можно мне ещё блинчик? Мама вкусно делает.
— Бери, — разрешила Нина Петровна. — Бери два.
Ира встала, молча взяла сумку и пошла к выходу. Никто её не окликнул. В прихожей она надела пальто, постояла секунду у двери — будто ждала, что мать выйдет и скажет «Ирочка, останься». Но из комнаты доносился только звон чашек и голос Зинули, которая рассказывала Валентине, как правильно замачивать изюм.
Дверь хлопнула.
— Алина, — позвала Нина Петровна, когда гости начали расходиться.
— Да?
— На Новый год приезжайте к нам. Я буду готовить, а ты привози свои блинчики. И холодец — нормальный, без диверсий.
Алина кивнула.
— И скажи моему сыну, чтобы он наконец научился жену от сестры отличать, — добавила свекровь уже в спину.
Костя, который это услышал, покраснел до ушей. Пётр Ильич хлопнул его по плечу.
— Привыкай, сын. Мне тоже не сразу объяснили.
Алина шла домой, держа Дашу за руку, и думала о том, что за двенадцать лет это был первый раз, когда свекровь назвала её по имени без нотации, без подковырки и без сравнения с Ирой. Просто «Алина». Два слога и никакой подставы.
Даша болтала ногами по дороге и спрашивала, можно ли завтра на завтрак тоже блинчики.
— Можно, — сказала Алина.
Костя шёл позади и молчал. Видимо, начинал привыкать.