Я уже несколько месяцев слежу за историей отношений одной семьи со школой. История такая. Мальчик пришёл учиться в школу с математическим уклоном — одну из сильнейших в городе. В восьмой класс. Ребёнок — олимпиадник по математике и программированию, ему там самое место. Уже в конце сентября стало очевидно, что мальчика травят.
В данный момент отношения семьи со школой дошли до того, что поданы жалобы в прокуратуру, детскому омбудсмену и в другие органы. Пока семья ждёт ответов. Как только у истории появится финал (любой финал: отписки или какие-то шаги очевидные по оздоровлению школьной культуры), мы опубликуем подробную статью с указанием всех деталей, возможно, и номера школы, скрины документов и т.д. (если мама не передумает и будет видеть в этом смысл).
Пока напишу без имён собственных. Над ребёнком насмехались, психологически издевались, снимали на телефон прямо на уроках. Рисовали ему гениталии, нацистскую символику. Но самое страшное — призывы в школьном чате, например, такие слова, как «суи*и*нись».
Когда мама вышла на меня, травля длилась всего около месяца — ровно столько, сколько ребёнок учился в новой школе. Маме (назовём её К.) нужен был совет: надо ли с этим что‑то делать, или её ребёнок просто не умеет адаптироваться?
Почему вообще возник такой дикий странный вопрос? Дело в том, что мама обсуждала всю эту ситуацию с разными другими взрослыми людьми. С друзьями, родственниками, с коллегами (а работает К. в университете). В ходе нашего первого общения она была совершенно дезориентирована: почти все вокруг уверяли, что это нормально, мол, подростки такие, школьный быт всегда такой, надо перетерпеть и научиться справляться. Когда я увидела скрины, фотографии и другие доказательства травли, меня охватил шок — это никак не нормально. Призыв «суи*и*нись», например. Я объяснила это К. Она сказала, что за всё время общения со взрослыми, даже с собственной матерью, я оказалась первым человеком, кто сказал, что так быть не должно и ни один ребёнок не должен в таком жить.
Подобное надо менять: либо уходить из школы, либо требовать от школы изменений. Мама пообщалась с классным руководителем, которая без лишних слов направила к директору. Что было дальше? Дальше события развивались по стандартному сценарию и почти на 100% повторили как мою историю с сыном (ту самую, случившуюся 9 лет назад), так и под копирку - практически все истории травли.
Директор посмотрела скрины и сказала, что это не допустимо и что они всё исправят. Но дальше ничего не менялось. Более того, не были видны никакие признаки действий, хоть отдалённо похожих на работу по оздоровлению класса. Во-первых, никакого больше контакта с К. Ни от кого. Вообще никто никогда больше не выходил на личное (человеческое) общение с К., чтобы разъяснить, что удалось выяснить, к чему привело внутреннее расследование, что будут предпринимать. Вместо этого только слухи и какие-то непонятные выпады. Например, в какой-то момент в чате сообщается, что учитель увольняется. Важно! К. не вступала в конфликт с учителем, лишь показала факты травли, учитель её сразу отправила к директору, больше никаких общений с К. не было, на случай, если кто-то решил выдвинуть версию, что «яжмать» довела учителя. Нет, вообще никто не знает, что происходило между общением К. с учителем и сообщением в чате об увольнении.
К слову, самого заявления об увольнении никто не видел. Зато последовала автоматическая реакция чата: родители взорвались и (за неимением информации и нормальной работы с классом) уверились, что учительница уходит, потому что что-то случилось. «А что случилось?» «А мой сын говорил, что что-то там с новым мальчиком, вроде как он не прижился». «Ах, он не прижился? А целый класс должен страдать? Развели тут детей-снежинок… Дорогая учительница, не уходите!» и всё в таком духе (приведены не дословные цитаты из данного конкретного случая, а общий смысл того, что в таких случаях обычно пишет чат).
Я клянусь, в истории с моим сыном было точь-в-точь так! У нашей учительницы тоже так никогда заявление и не появилось, только обещания уволиться, зато появились особые условия. Далее класс никогда и ни за что не обсуждал с ней никаких сомнительных ситуаций с детским коллективом. Я уже об этом писала. Например, там была совершенно странная учительница ритмики (супер важный предмет!!!), которая зачем-то укладывала детей на пол и в этот момент рассказывала им о пытках фашистов и говорила, что «вы, дети, ничего о жизни не знаете, а вот фашисты мучали детей так...», дальше следовал подробный рассказ, а ещё она любила разделить дневники на 2 кучки – плохих детей и хороших. Родителей это очень волновало, они потрындели об этом в чате, но когда поняли, что, чтобы это менять, надо идти к директору, а «директор скажет, что опять что-то не так с классом ЕЕ, а ЕЕ опять будет из-за этого падать в обморок, нет-нет, лучше пусть дети потерпят». ЕЕ и сейчас работает в школе, любит покричать на детей, в целом, представляет из себя довольно сомнительного педагога с точки зрения психологической устойчивости и зрелости, но индульгенция получена! С ЕЕ больше не срашивают про управление детским коллективом.
С тех пор я скептически отношусь к объявлениям в чате об уходе при отсутствии реальных заявлений. Как было в классе у сына К.? Не знаю. Однако, честно признаюсь, сообщения об увольнении от учителя, который ни разу (НИ РАЗУ!) не спросил у мамы, как мальчик (а он в самый острый период травли оставался дома), в принципе, ни разу больше с мамой не контактировал, но при этом с первого дня занял оборонительную позицию, вызывают у меня недоверие. Мне было бы понятнее, если бы были заметны действия этого учителя по выяснению того, что происходит, хоть какие-то признаки эмпатии к мальчику-жертве.
Учительница, конечно же, никуда не ушла.
Зато К. получила официальные ответы от школы — сухие, бездушные отписки, из которых было непонятно, что что‑то в классе будет меняться. «Выяснили», «не обнаружили» и подобный канцелярит. Я писала об этом в ноябре в статье По закону мы вам ничего не должны. Эту фразу я вынесла в заголовок потому, что когда К. пыталась через звонки и сообщения добиться от школы ясности — можно ли ребёнку возвращаться в класс, будет ли там безопасно, что собираются делать с классом, как планируют разбирать ситуацию — ответов не было, кроме вот этого формального: «Что вы ещё хотите? Мы вам всё написали, по закону мы вам ничего не должны». Меня тогда возмутил этот формализм. Стало очевидно, что в этой школе, скорее всего, ничего не изменится. Я предвидела, что К. в конце концов придётся оттуда уходить.
В декабре на какое‑то время агрессоры действительно отстали от мальчика. Так, кстати, обычно и бывает, когда школа вместо того, чтобы грамотно разруливать ситуацию травли и оздоравливать класс, использует традиционные топорные методы. На учительнцу, думаю, наехали и наорали. На детей-агрессоров тоже. Всех припугнули. После таких «профилактических мер» с нулевым обычно уровнем коммуникации агрессия на время затихает. На время! Ведь реального оздоровления никто не осуществлял. У сына К. наступила передышка.
А в конце декабря агрессоры физически напали на мальчика. Это для семьи стало последней каплей. На следующий день его в школу уже не отправили, посадили на больничный. Нервы мамы сдали. В общение с учительницей включился папа. Пытался выяснить, как такое могло случиться и будет ли школа как‑то реагировать. Мне показали сообщения папы, поверьте, все было вполне вежливо, насколько это вообще возможно в этой ситуации. Ничего внятного папа не услышал. Более того, никто никогда не вернулся ни к нему, ни к маме с обратной связью. Никто никогда и после этого не спросил, как мальчик. Как будто ничего не произошло. В этот раз ведь родители не стали писать официальных заявлений. Значит, можно сухие, формальные ответы-отписки не готовить.
Родители забрали документы мальчика из школы и перевели на семейное. И после этого снова глухая стена. Никто не вернулся с вопросом – «почему вы уходите, поделитесь, нам это важно знать, мы собираем все данные по причинам ухода из нашей школы, чтобы сделать её лучше, что мы можем сделать, чтобы вы все-таки остались?» (ну как это обычно происходит, когда тебе важен каждый пользователь). Нет, ничего подобного.
Хорошо, что для мальчика всё это длилось недолго — с сентября по декабрь. Я с травлей своего сына разбиралась гораздо дольше. В какой‑то степени именно этот опыт теперь позволяет мне сокращать этот путь для других родителей. Когда по косвенным признакам вижу, что школа из той категории, которая прячется в своём домике и считает, что «мы вам ничего не должны», я обычно честно говорю: вам вряд ли удастся изменить незрелых, невзрослых людей. Скорее всего, надо уходить. Если хотите ещё призвать школу к ответственности — вы имеете право делать это, но сначала заберите ребёнка. Я рада, что К. именно так и поступила: она сейчас пытается добиться справедливости, но предварительно создала безопасную ситуацию для сына.
А ещё я всё это время, пока пристально следила за ситуацией и в очередной раз поражалась (на самом деле нет, не поражаюсь уже давно) формализму, думала, что в ситуации такого тотального равнодушия когда-то произойдёт трагедия, прямо или косвенно касающаяся этой школы. Как и в классе моего сына, я уже писала, несколько лет назад девочка-спортсменка нанесла черепно-мозговую травму другой девочке. Позже мама призналась, что как раз ЕЕ девочку всегда и выставляла неумехой и какой-то не такой. Так бывает практически всегда. Имеем равнодушных взрослых в школе, помноженных на равнодушных родителей дома, что получаем? Легко получаем трагедию. Рано или поздно что‑то случается, потом обычно все, как ошпаренные, как в сериалах «Переходный возраст» или «Тринадцать причин почему», бегают и пытаются выяснить, кто виноват и что мы все, взрослые, коллективно сделали не так.
Трагедия случилась. Несколько дней назад девочка из того же класса, где учился травимый мальчик, покончила с собой.
Безусловно, нельзя перекладывать все стрелки на школу. В первую очередь ответственность — на родителях. Каждый родитель это знает: когда с нашим ребёнком происходит что-то страшное, в первую очередь, это мы что-то упустили.
По своему сыну я тоже это понимаю. Да, травля происзодила в школе, да, были конкретные травильщики, да, взрослые ничего не сделали. Вместе с тем, я считаю нашей с мужем виной то, что мы не забрали сына сразу, что верили словам невзрослых взрослых, которые уверяли, что всё проработают. В любом случае первоочередная ответственность — за семьёй.
Однако важно понимать, что до су*ц*да доходят далеко не все дети. Обычно, если в школе всё плохо, но есть заботливая, неравнодушная семья — та, которая не отмахнётся и не будет говорить «это нормально, иди налаживай отношения с одноклассниками, ты во всём сам виноват», забирает из школы или работает со школой по исправлению атмосферы в классе — тогда ситуация имеет другой исход.
Бывает и обратная ситуация: в семье не очень, но у ребёнка отдушина как раз в школе — эмпатичные учителя, классная обстановка, туда хочется бежать, хорошие отношения в классе, за которые можно держаться. В одной из школ моего сына в Москве было так. У девочки, его одноклассницы, дома творился кромешный ад, но школа (Европейская гимназия), была настолько классной, настолько любимой детьми, девочка держалась за это, спасалась в школе.
Когда ребёнку хорошо хотя бы в одном месте — пусть не дома, так в школе; пусть не в школе, так дома — ребёнок не идёт на су*ц*д.
Если ребёнок решается на такой шаг, нужно понимать, что, скорее всего, он додгое время жил в персональном аду, как зубная паста, которую выдавливают из тюбика, когда со всех сторон ужас, в школе и дома. Я не хочу утверждать, что девочку травили — мы этого не знаем, возможно, её вообще никто не трогал. Но быть жертвой травли и не обязательно, чтобы полностью разочароваться в нашем мире. Когда в классе нездоровая обстановка, когда ты видишь, что ребёнку, пришедшему в класс в сентябре, могут спокойно писать «су*ц*днись», а взрослые не делают с этим ровным счетом НИ-ЧЕ-ГО... все просто забивают и никто даже не пытается разбирать ситуацию, извлекать ошибки, что-то менять, какие выводы об этом мире ты делаешь? Что ты никому-никому не нужен. По исследованиям, дети-свидетели страдают в нездоровом классе с травлей не меньше жертв.
Кстати после седьмого класса ушла половина учащихся. Это тоже о многом говорит.
Был ли вокруг девочки хоть кто-то, кому было не всё равно? По неподтверждённым данным один взрослый проявил участие — школьный психолог. Она видела, что девочке плохо и советовала обратиться к более узким специалистам. Но понятно, что возможности психолога ограничены, когда нет согласия родителей. Таков в России закон. Изменить культуру, сложившуюся в классе, психолог тоже не может. Эта работа учителей, тех, кто с учениками в моменте! Психолог может провести диагностику класса и ВМЕСТЕ с учителями разработать план оздоровления, который внедрять в любом случае учителям. ВМЕСТЕ, не ВМЕСТО.
В связи с этим вспоминается книга "Дурная школа", которую я рекомендовала в прошлой публикации. Так как я её только закончила, как только узнала о трагедии в бывшем классе сына К., сразу вспомнила. Она как раз про девочку, которая решила покончить с собой, потому что со всех сторон было плохо. Школа нездоровая, в классе деструктивные ценности, дома родителям не до ребёнка, все заняты своими делами. В такой ситуации ребёнку не за что держаться, не на кого опереться — он решает уйти. Это очень страшно. Это тот случай, когда взрослые могут смело сказать: «Мы и убили-с».
Сейчас со всех трибун говорят про традиционные ценности, какими они в России должны быть и как их надо внедрять. Мне кажется, самая дефицитная ценность в нашем обществе - эмпатия, неравнодушие. Очень бы хотелось такую традиционную ценность. Я уже неоднократно писала, что по исследованиям самый сензитивный возраст для индоктринации - до 14 лет. Не секрет, что именно поэтому во всех государствах школа - основное место для индоктринации. Целенаправленному внедрению и индоктринированию неравнодушия в систему ценностей детей я бы совершенно не сопротивлялась и всячески бы поддержала. Кстати, это работает, когда не словом, не лозунгами, а делом, реальным примером взрослых.
Про книгу «Травля: со взрослыми согласовано» можно узнать тут.
Неравнодушных педагогов и осознанных родителей я приглашаю в Телеграмм-канал «Учимся учить иначе».