Первая часть истории:
Утром четвёртого дня я встала часов в семь, приготовила завтрак. Затем написала на листе бумаги расписание.По пунктам. Крупным почерком, чтобы ни у кого не возникло вопросов. И повесила лист на холодильник, закрепив магнитом.
Дима вышел из спальни, зевая.
– Ты чего так рано?
– Я каждый день так рано.
Он пожал плечами.
Галина Петровна появилась в восемь. Свежая, отдохнувшая. Маникюр на месте. Улыбка.
– Доброе утро! Завтрак? Молодец.
Я села за стол. Спокойно. Руки не дрожали.
– Галина Петровна. Дима. Я хочу предложить вам кое-что.
Они оба посмотрели на меня.
– Вы говорите, что я просто сижу дома. Что с четырьмя детьми – это несложно. Что вы работали и растили двоих. Хорошо. Я вам верю.
Пауза. Галина Петровна нахмурилась.
– Сегодня я ухожу. В девять утра. Вернусь в семь вечера. Десять часов.
– Куда? – Дима поставил чашку.
– Неважно. Куда-нибудь. Расписание дня – на холодильнике. Всё написано. Дозировки, адреса, время. Вам нужно просто прожить один день так, как я живу каждый день.
Галина Петровна подняла брови.
– Ну и?
– Ну и всё. Если к вечеру вы скажете, что это было легко – я больше никогда не буду жаловаться. Ни слова. Обещаю.
Дима смотрел на меня. Потом на маму. Потом снова на меня.
– Марин, это глупости.
– Это не глупости. Это один день. Один.
Галина Петровна выпрямилась. Я видела, как в ней сработал характер. Тот самый заводской, советский, стальной. Ей бросили вызов – и она не могла не принять.
– Хорошо, – сказала она. – Иди. Мы справимся.
Я кивнула. Поцеловала Соню с Ваней. Погладила Максима по голове. И обняла Катю – очень крепко, долго.
– Мам, ты куда? – спросила Катя.
– Мне нужно уйти на целый день, солнце. Бабушка и папа побудут с вами.
Катя посмотрела на Галину Петровну. Потом на меня. Ничего не сказала.
В девять я вышла из дома. Стояла за калиткой целую минуту. Сердце колотилось так, что я слышала его в висках.
Я не уходила от детей на целый день ни разу за два года. С тех пор, как родилась Соня. Ни одного дня.
Позвонила маме.
– Мам. Я ушла из дома. Дети со свекровью и Димой.
– Что случилось?
– Ничего. Я дала им один день.
Мама помолчала.
– Поняла. Если что – я рядом.
Я поехала в торговый центр. Просто ходила. Смотрела витрины. Выпила кофе – горячий, без спешки, никто не дёргает за рукав, не орёт, не просит пить. Посидела в книжном. Взяла с полки книгу – не помню какую. Читала двадцать минут. Просто сидела и читала.
Это было очень странное ощущение. Тишина. Моя собственная тишина. Я забыла, какая она бывает.
Телефон зазвонил в одиннадцать сорок три. Дима.
– Марин, Соня не ест картошку.
– Разогрей до тёплого. Не горячего. И сядь рядом, ешь с ней из своей тарелки – она тогда повторяет.
– А если не станет?
– Тогда помни в пюре.
Он отключился.
В двенадцать часов – Галина Петровна. Первый раз за четыре дня звонила мне сама. И голос у неё был совсем не тот, что утром.
– Марина, Соня описалась. Где подгузники?
– На полке в детской. Справа. Мокрые вещи – в корзину.
– Я нашла. Но она плачет. Не могу успокоить.
– Дайте ей зайца. Плюшевого, серого, он на кровати. И покачайте на руках. Не сильно – плавно.
– На руках? Она же тяжёлая.
– Двенадцать килограмм.
Она отключилась.
В час дня – Дима.
– Катя отказалась есть суп. Говорит, бабушкин невкусный.
Я не удивилась. Катя ест только мой суп. Не потому что я лучше готовлю – потому что привыкла. Десять лет привычки.
– Сделай ей бутерброд с сыром. И не заставляй.
В два – Дима.
– Мам плачет.
Я села на скамейку в торговом центре. Мимо шли люди с пакетами. Играла музыка из динамиков. А у меня дома свекровь плакала.
– Что случилось?
– Ваня устроил истерику в коридоре. Лёг на пол и орал. Мама пыталась поднять – он стал бить ногами. Она испугалась. Говорит, у неё сердце.
– Дима, Ваня так делает иногда. Ему пять лет. Истерика – это нормально. Не трогайте его. Сядьте рядом. Подождите. Через десять минут пройдёт.
– Через десять минут?
– Да. Я жду так каждый раз.
В три – тишина. Никто не звонил. Я сидела в кафе и ела салат. Ела медленно. Жевала каждый кусок. Не торопилась. Не смотрела на часы. И не считала минуты до того, как нужно бежать куда-то.
Странное слово – «никуда».
В четыре двенадцать – Галина Петровна.
– Марина. Я не понимаю, как ты включаешь вашу стиральную машину.
Я объяснила. Третья кнопка, режим «хлопок», температура сорок.
– А порошок куда?
– Левый отсек. Мерная ложка – одна.
– А кондиционер?
– Средний отсек. Полкрышечки.
Я слышала, как за ней кричит Соня. И Ваня что-то требовал. И Максим громко включил музыку в своей комнате.
– Марина, – голос Галины Петровны стал другим. Не командным. Не снисходительным. Другим. – Марина, когда ты придёшь?
– В семь. Как договаривались.
Она помолчала.
– Хорошо.
Я вернулась в семь. Коридор. Обувь раскидана. Куртка Вани на полу. Из кухни пахло чем-то горелым.
Вошла на кухню. Кастрюля на плите – пригоревшая. Тарелки в раковине – гора. Посуда с обеда и ужина. Стол в крошках.
В комнате – Соня в одном подгузнике и майке. Без штанов. Ваня перед телевизором – глаза красные, видно, что плакал. Катя в своей комнате за закрытой дверью. Максим в наушниках.
Дима сидел на диване. Бледный. Потерянный. Очень тихий.
Галина Петровна сидела в кресле. Руки на коленях. Я посмотрела на её пальцы – ноготь на указательном сломан. Тот самый маникюр, который она берегла, – сломался за один день с моими детьми.
Она подняла голову. Глаза красные.
– Я не ожидала, – сказала она. – Не ожидала, что так.
И я поняла, что не хочу ни кричать, ни злорадствовать. Я устала. Но в груди было что-то новое. Не радость. Не облегчение. Что-то тяжёлое и спокойное одновременно. Как когда наконец ставишь на стол мешок, который несла очень долго, и спина ещё помнит его вес.
– Соня описалась три раза, – тихо сказал Дима. – Мы не успевали.
– Я знаю. Она всегда так, когда нервничает. Новые люди. Без меня.
– Ваня не слушался. Кричал полчаса.
– Да. У него это бывает. Правда не полчаса, а десять минут.
Дима смотрел на меня. Молчал.
Галина Петровна встала. Медленно. Одёрнула блузку – на ней было пятно. Каша. Или пюре.
– Марина, – она начала и остановилась. Сглотнула. – Я не знала, что так.
– Так – как?
– Так тяжело. Я думала, – она развела руками. – Четверо, ну четверо. Двое больше, они сами. А маленькие – ну, подумаешь. Я не знала.
– Десять часов, – сказала я. – Вы продержались меньше двух. Потом позвонили мне. И потом ещё. И ещё. А мне звонить некому. Нет номера, по которому можно вызвать подмену. Нет «перерыва на обед». Нет выходных. Триста шестьдесят пять дней в году.
Она села обратно. Очень медленно.
– Ты могла бы попросить помощь.
– У кого? Вы в Испании. Дима на вахте. Мама забирает из сада – и на этом всё. Ей шестьдесят пять, у неё колени.
Галина Петровна молчала.
– И после всего этого вы приезжаете раз в году и говорите мне, что я «просто сижу дома».
Тишина. Соня заплакала в комнате. Я тут же встала и пошла к ней. Автоматически. Как каждый день. Как каждый час.
Дима остался на диване. Галина Петровна – в кресле.
Вечером я искупала детей. Всех четверых. Уложила. Перестелила Сонину кроватку, потому что в ней была мокрая простыня. Погладила белье. Помыла гору посуды.
В одиннадцать я сидела на кухне. Одна.
Дима зашёл. Сел напротив.
– Марин.
– Что?
– Я не знал. Реально не знал, что так тяжело.
– Теперь знаешь.
Он протянул руку через стол. Я не взяла. Не потому что злилась. Просто не было сил.
– Мама завтра уезжает, – сказал он.
– Она же до пятницы должна была остаться.
– Поменяла билет. Говорит, у отца давление.
Я кивнула. У Виктора Андреевича давление уже пять лет. И она уезжала не из-за давления. Она уезжала, потому что ей стало стыдно. Или неловко. Или больно. Я не знаю. Не мне решать, что именно она чувствовала.
– Она обиделась? – спросила я.
Дима пожал плечами.
– Не знаю. Плакала в комнате вечером.
Мне стало пусто. Не жалко – пусто. Я не хотела, чтобы она плакала. Я хотела, чтобы она поняла. А поняла ли – я не знаю.
Сегодня она звонила Диме и говорила ему, что «я у него с характером». Что «бросила детей на больную бабушку» и «ушла на весь день назло».
Бросила. Ушла назло.
И вот я думаю. Девять лет я молчала, слушала, что «просто сижу дома», терпела инспекции, замечания, кислые взгляды на мою еду, мою уборку, мои решения. И один единственный раз я попросила её сделать то, что я делаю каждый день. Один день!
Дима, кстати, так и не извинился за тот кивок за обедом. За «мама права». Может, ещё не дозрел. А может, и не дозреет никогда. Я не жду извинений. Я жду, чтобы больше никто не говорил мне, что я «просто сижу дома».
Марина замолчала. Кружка в её руках давно остыла. За стеной кто-то из детей перевернулся во сне – скрипнула кровать. Я сидела напротив и не знала, что сказать. Не потому что осуждала. И не потому что одобряла. Просто поняла, что есть вещи, которые нельзя оценить со стороны. Пока ты не простоял восемнадцать часов на ногах с четырьмя детьми на руках – ты не имеешь права голоса.
Я допила свой чай, обняла её и ушла к себе. А потом долго не могла уснуть. Все лежала и думала, а можно ли было поступить как-то иначе? Или это бы единственный выход отстоять себя?