Марина позвонила мне во вторник вечером. Голос был такой, что я сразу поняла – не спрашивай, просто слушай. И я не спрашивала.
– Яна, ты можешь ко мне зайти? Дети уснули.
Я накинула куртку и через две минуты уже стояла возле ее калитки. Мы живем в одном поселке уже шесть лет. Выручаем друг друга – я могу забрать Ваню из сада, она подбросит моих дочек до школы. Обычные дела.
Но в тот вечер Марина выглядела иначе. Сидела на кухне, руки обхватили кружку с чаем. Под глазами – тени. И не те привычные тени от недосыпа, которые у неё на самом деле уже лет пять не сходят. Другие. Глубокие.
– Свекровь уехала, – сказала она.
– Так рано? Она же до субботы должна была у вас быть. Или до пятницы?
– До пятницы, но уехала. Вчера.
И рассказала мне всё. С самого начала.
***
Свекровь приехала в четверг утром. Рейс из Аликанте приземлился в пять, Дима встретил её в аэропорту. Я как раз доваривала кашу для детей и гладила Максиму рубашку, когда услышала, как хлопнула входная дверь.
– Мариночка! – голос Галины Петровны прозвенел из прихожей. – А что это пахнет? У вас подгорело что-то?
Галина Петровна уже стояла на кухне – загорелая, в белой блузке, с идеальным маникюром на пальцах. Обняла детей, потом меня. Тепло, по-родственному, с поцелуем в щёку.
И тут же оглядела кухню.
– А посуда с вечера стоит?
Посуда стояла. Три тарелки, кастрюля и сковородка. Я не успела вчера помыть – Соня заснула только в десять, а потом Ваня проснулся с кошмаром, и я полчаса сидела рядом, пока он не уснул снова. Очень хотелось лечь. К посуде я вернулась бы позже. Обязательно вернулась бы.
– Я не успела вчера, Галина Петровна. Сейчас помою.
– Ну, Мариш, ты же дома целый день, – она сказала это легко, без злости, скорее удивлённо. – Когда ж ещё?
Я промолчала. Разложила кашу по тарелкам и включила воду.
Дима отнëс чемоданы в комнату. Соня на стульчике размазывала кашу по столу. Катя с сонным видом ковырялась в тарелке. Максим с Ваней спорили, кто быстрее съест всю кашу.
Обычное утро.
Галина Петровна живёт в Испании уже девять лет. Они с мужем, Виктором Андреевичем, уехали, когда Диме было тридцать пять. Климат, пенсия, спокойствие. Приезжают раз в год, обычно на неделю. Виктор Андреевич в этот раз не прилетел – давление.
Девять лет она видит моих детей неделю в году. И каждый приезд начинается одинаково. Осмотр квартиры. Замечания. «А почему обои старые?» «А плинтус отходит.» «А Ванечке бы стрижку.» И неизменное – «Марина, ну ты же дома».
Я дома. Да. И мне очень хочется спросить: а вы знаете, что такое «дома»?
Мой обычный день выглядит так. Подъём в шесть утра. Пока все спят – стирка. В шесть тридцать – приготовить завтрак. Каша или омлет – на шестерых, когда Дима дома, на пятерых, когда он на вахте. В семь – разбудить детей. Проверить рюкзаки. Форма. Сменка. Справки, если есть. В семь тридцать – Максим с Катей уходят в школу. Ваню – в сад к восьми. Соню беру с собой в коляске. Пешком двадцать минут в одну сторону. Потом обратно – ещё двадцать.
К девяти утра я дома. Развесить белье. Уборка: три комнаты, кухня, ванная, коридор. Пылесос. Тряпка. Раковина. Унитаз. Зеркала. Каждый день что-то одно крупное – окна, или шторы, или разбор шкафов.
К двенадцати – готовка обеда. Покормить и уложить Соню спать.
В два-три часа – Максим и Катя возвращаются из школы. Сажусь рядом с Катей, потому что она не может сама. Максим справляется, но проверить надо.
Четыре часа – занятия с Соней. Поиграть, поразвивать и так далее.
Пять-шесть – ужин. Приготовить. Накрыть. Покормить Соню, если заупрямится есть сама.
Семь-восемь – ванная. Четверо детей. Ваня не хочет мыть голову. Соня орёт в воде. Катя заперлась и не выходит.
Восемь тридцать – уложить Соню. Девять – Ваню. Десять – Максиму и Кате отбой.
К одиннадцати вечера я сажусь. Впервые за восемнадцать часов.
И это мой «просто сидишь дома». Каждый день. Триста шестьдесят пять дней в году. Без отпуска. Без больничного. Без обеденного перерыва.
– Дима, а что Марина устала-то? – Галина Петровна спросила это за обедом, в первый же день. Она помогла порезать салат, и это было приятно. Но потом она посмотрела на меня с искренним непониманием. – Ты же дома. Я вот работала, и двоих растила, и ничего.
Дима жевал. Посмотрел на маму. Кивнул.
– Мама права, Марин. Ты ж не работаешь.
– Я работаю, – сказала я тихо. – Восемнадцать часов в день.
– Ну, Мариш, – Галина Петровна улыбнулась, – разве можно сравнивать? Я на заводе стояла. Восемь часов на ногах. А потом домой – и ещё двоих. Не четверых, ладно, но двоих.
Она растила двоих. На заводе была столовая – обед готовить не надо. Муж приходил домой каждый вечер – не раз в месяц, как мой. А бабушка Димы жила этажом выше – забирала из сада, сидела по вечерам.
Но я не сказала этого вслух. Просто встала и начала убирать со стола.
Потому что Дима кивнул. Мой муж – мужчина, который видит, как я засыпаю стоя. Который как-то назад нашёл меня спящей на полу в детской, потому что у меня не хватило сил дойти до кровати. И он кивнул. Просто кивнул, как будто мама говорит очевидное.
В тот вечер я позвонила маме. Не жаловалась. Просто спросила, может ли она завтра забрать Ваню из сада.
– Конечно, – сказала мама. – А свекровь как?
– Приехала.
Мама помолчала. Она всё поняла.
***
На второй день Галина Петровна взялась помогать. Это звучит хорошо. На практике это выглядело по-другому.
Она открыла холодильник утром и простояла перед ним минуту.
– Марин, а творог где?
– На второй полке.
– Это творог? Он же жёлтый. У нас в Испании белый.
Она достала масло и понюхала его.
– А масло свежее?
Масло было свежее. Я покупала его два дня назад.
К обеду Галина Петровна решила приготовить борщ. Свой, «настоящий».
Я не против. Я даже обрадовалась. Два часа, когда не нужно стоять у плиты.
Она готовила три часа. Достала мои кастрюли, переставила всё на плите, попросила Диму купить свёклу – та, что была, ей не подошла.
Борщ получился хороший. На самом деле, очень вкусный. Я честно это сказала.
– Спасибо, Галина Петровна. Очень вкусно.
– Вот видишь, – она повернулась к Диме. – Можно ведь нормально готовить, если захотеть.
Три часа. Один борщ. И это – упрёк мне, что мои обеды хуже.
Дима молчал. Ел. Не возразил. Потому что мама приехала на неделю и он не хочет ссориться.
Вечером я предложила Диме: давай я перечислю тебе, что я делаю за день. Просто список. Без эмоций. Без обид.
Он сидел на диване, листал телефон.
– Марин, ну чего ты опять завелась? Мама же просто сказала.
– Дима. Назови пять моих дел за день. Любые пять.
Он тут же отложил телефон. Задумался. И я видела, как ему некомфортно.
– Ну. Готовишь. Убираешь. Детей водишь.
– Это три. Ещё два.
Он молчал.
– Стираю, – сказала я. Глажу. Проверяю уроки. Записываю Ваню к врачу – у него плановый осмотр. Покупаю продукты. Оплачиваю коммуналку. И много чего еще.
– Ну я ж не спорю, – Дима поднял руки.
– Тогда почему ты кивнул?
Он не ответил. Снова взял телефон.
Я вышла во двор. Стояла пять минут. Дышала.
Дима – хороший отец, когда он дома. Он играет с Ваней в машинки. Помогает Максиму с математикой. Качает Соню на руках. Но он дома месяц, а потом его нет.
Девять лет ни одного звонка: «Марина, может помощь нужна?» Ни одного приезда ради помощи – только с инспекцией. И при этом только одна фраза: «Ты же дома сидишь».
Ладно. Живём.
***
На третий день я готовила рагу. Была суббота, а это значит, что все четверо детей дома. Соня капризничала. Максим хлопнул дверью и ушёл к другу. Катя рисовала на кухне. Ваня что-то мастерил из конструктора.
Галина Петровна зашла, посмотрела в кастрюлю.
– А почему кабачок кусками? Его же на тёрке надо.
– Дети так любят.
– Дети любят то, к чему приучишь, – она сказала это громко, специально при Кате. – У нас Дима всё ел. Потому что я нормально готовила.
Катя подняла голову от рисунка. Посмотрела на меня. Десять лет – она всё понимает.
– Мам, бабушка говорит, ты плохо готовишь?
– Нет, солнце. Бабушка просто советует.
Галина Петровна фыркнула.
Потом она полезла в шкаф с крупами. Переставила банки. Высыпала рис и насыпала в банку свой – привезла с собой, «настоящий, испанский». Открыла ящик с приправами и покачала головой.
– Марин, а лавровый лист почему сухой такой?
Лавровый лист. Она обсуждала со мной лавровый лист.
Потом она заглянула в ванную, где сушилось бельё.
– А зачем в ванной сушить? Можно же во дворе.
Серьезно? В Минус пятнадцать? Я сушу на батарее и на сушилке в ванной. Это очевидно, если ты живёшь тут, а не в Аликанте.
Я объяснила. Она махнула рукой.
– Ну ладно. Я просто говорю.
К вечеру приехала моя мама – забрала Ваню погулять, чтобы мне было легче. Галина Петровна увидела и при маме сказала:
– Зинаида Васильевна, вы Марине помогаете? Ну правильно. Ей же тяжело одной.
Мама посмотрела на неё. Моя мама – тихий человек. Она не ссорится. Но она ответила:
– Я помогаю, потому что у Марины четверо детей и муж на вахте. А вы?
Галина Петровна выпрямилась.
– А я воспитывала двоих, работала на заводе, и мне никто не помогал.
Мама забрала Ваню и ушла. Ничего больше не сказала.
Я закрыла дверь кухни. Повернулась к Галине Петровне.
– Галина Петровна. Это мой дом. Моя кухня. Мои шкафы. Если вам что-то не нравится – я услышала. Но переставлять мои вещи не нужно.
Она посмотрела на меня. Губы сжались.
– Я же помочь хотела.
– Спасибо. Но я справляюсь.
– Ну-ну, – она усмехнулась. – Справляется она. Подумаешь – посидеть с детьми.
Посидеть с детьми. Она это сказала именно так. «Посидеть». Восемнадцать часов моего дня – «посидеть».
Я вышла из кухни. Руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, до белых лунок. Я стояла в коридоре и смотрела на стену. И в эту минуту я решила сделать то, после чего Галина Петровна либо замолчит навсегда, либо никогда меня не простит. Но мне уже было всё равно.
---
Продолжение истории: