Звонок застал меня в подсобке.
Я разбирала накладные, когда экран высветил незнакомый номер. Обычно сбрасываю такие. Но что-то заставило ответить.
— Вера Сергеевна Тихонова?
Женский голос, официальный. У меня похолодело в животе.
— Да.
— Социальная служба Берёзовского района. Ваша мать, Зинаида Павловна, находится в учреждении стационарного типа. Она просит вас приехать.
Пальцы онемели на трубке. Я забыла дышать.
— Какого... какого типа?
— Дом-интернат для престарелых. Посёлок Дубки. Триста километров от города.
Я молчала. Слова не складывались в смысл.
— Алло? Вера Сергеевна?
— Да. Я приеду.
Нажала отбой. Накладные рассыпались по полу. Я смотрела на них и не понимала, почему бумага такая белая. Ослепительно белая.
***
Год назад всё было иначе.
Мама позвала нас с Костей на разговор. Я приехала после работы, ещё в рабочей блузке, пахнущей складом. Костя опоздал на сорок минут. Вошёл, улыбаясь, как всегда.
— Прости, мам, пробки.
Мама кивнула. Она сидела в своём кресле, в голубом платке с васильками. Этот платок я помню с детства. Выцветший, но мама не снимала его, даже дома.
— Я хочу поговорить о квартире, — сказала она.
Я знала, что это случится. Маме семьдесят один год. Рано или поздно вопрос бы встал.
— Я решила переписать её на Костю.
Горло сжалось. Ногти впились в ладонь. Я почувствовала это, но не шевельнулась.
— Вера, ты у меня сильная. Ты справишься. А Костик... — Мама посмотрела на брата. — Ему нужнее. У него своя семья скоро будет.
Костя потирал переносицу. Он не смотрел на меня.
— Мам, я буду о тебе заботиться, — сказал он. — До конца. Клянусь.
Я молчала. Восемь лет в однушке с двумя детьми. Раскладной диван, на котором мы спим втроём. Санька на полу, когда приходят гости.
Но я молчала.
— Вера? — Мама теребила край платка. — Ты не обижаешься?
— Нет, мам.
Три буквы. Самая большая ложь в моей жизни.
***
Я взяла отгул. Начальник не спрашивал зачем — что-то увидел в моём лице.
Детей отвезла к свекрови. Саньке четырнадцать, Машке одиннадцать. Они уже взрослые, понимают.
— Мам, ты надолго? — Санька смотрел серьёзно.
— Не знаю.
Он кивнул. Обнял меня — коротко, по-взрослому. Маша прижалась молча.
Я села в машину. Руки сами собрали сумку — даже не помню, что положила. Какие-то вещи. Деньги. Документы.
Триста километров.
Три часа за рулём. Время думать.
***
Мы с Костей никогда не были близки.
Он родился, когда мне исполнилось шесть. Я помню, как мама принесла его из роддома. Крошечный, красный, орущий свёрток. Папа сиял.
— Смотри, Вера, это твой братик. Ты теперь старшая.
Старшая. Это слово приклеилось ко мне навсегда.
Старшая — значит, уступи. Старшая — значит, потерпи. Старшая — значит, ты справишься.
Костик маленький, ему нужнее. Костик устал. Костик болеет. Костику трудно.
Мне было девять, когда я впервые подумала: а мне? Мне когда будет можно?
Ответа не было.
Я научилась не спрашивать.
***
Посёлок Дубки оказался серым.
Серые дома, серый снег, серое небо. Февраль здесь выглядел как конец всего.
Дом-интернат стоял на окраине. Трёхэтажное здание, жёлтая штукатурка, облупившаяся по углам. У входа курили двое в халатах.
Я припарковалась. Вышла. Воздух пах холодом и чем-то химическим.
Внутри — длинный коридор. Линолеум цвета болотной тины. Одинаковые двери. Запах хлорки и варёной капусты.
— Вы к кому? — Женщина за стойкой подняла глаза.
— Тихонова. Зинаида Павловна.
— Комната сорок семь. Второй этаж.
Я поднималась по лестнице. Эхо шагов отскакивало от стен. Где-то кашляли. Надрывно, долго.
Сорок пятая. Сорок шестая. Сорок седьмая.
Дверь была приоткрыта.
Я толкнула её. И увидела маму.
Она сидела на узкой кровати. Без платка. Волосы, седые и редкие, лежали неприбранными. Руки на коленях — худые, с выступающими венами.
Мама подняла глаза.
— Вера?
Её голос был таким тихим. Таким растерянным.
Воздух стал плотным, вязким. Я не могла вдохнуть.
Комната была крошечной. Кровать, тумбочка, стул. Окно с решёткой. Казённые занавески — белые, с жёлтыми пятнами.
Ни фотографий. Ни вещей. Ничего маминого.
— Мама...
Ноги сами понесли меня к ней. Я села рядом. Взяла её руки — ледяные, сухие.
Мама заплакала.
— Костя сказал, так будет лучше для всех. — Она всхлипывала. — Сказал, что у него теперь семья. Что квартира нужна ему. Что здесь мне будет спокойнее.
Я не могла говорить. Только держала её руки.
— Я звонила ему. Каждый день первую неделю. Он не брал трубку. Потом перестала.
Мамины плечи тряслись. Она стала такой маленькой. Такой хрупкой.
— Вера, прости меня.
Эти слова ударили в грудь.
— За что, мам?
— За всё. За квартиру. За то, что всегда... — Она не договорила. Заплакала сильнее.
Я обняла её. Прижала к себе. Пахло от неё незнакомо — казённым мылом, чужим.
Что-то внутри меня сломалось. Или, наоборот, срослось.
***
Мне было двенадцать, когда я поняла правила.
Папа работал на заводе, уставал. Мама разрывалась между нами. Костику шесть, он болел часто. Я помогала — посуда, уборка, уроки сама.
Однажды я попросила куклу. В магазине на углу продавались немецкие, с закрывающимися глазами. Я хотела такую полгода.
— Вера, ну ты же понимаешь, — сказала мама. — Костику нужны лекарства.
Я понимала. Я всегда понимала.
Куклу я так и не получила. А Костику купили велосипед на день рождения. Потому что мальчику нужно.
Мальчику нужнее. Младшему нужнее. Слабому нужнее.
А я — старшая. Я справлюсь.
***
Санитарка принесла чай. Я поблагодарила.
Мама держала чашку обеими руками, грела пальцы.
— Здесь холодно, — сказала она. — Всегда холодно.
— Сколько ты тут?
— Два месяца. С декабря.
Два месяца. Новый год она встретила здесь. Одна. За этими стенами.
— Почему не позвонила мне сразу?
Мама опустила глаза.
— Стыдно было. Я же сама... сама это сделала. Квартиру отдала. Тебя обидела. Как я могла просить?
Горло сдавило.
— Мам, ты моя мать. Ты можешь просить. Всегда.
Она покачала головой.
— Я знаю, как тебе было трудно. Всю жизнь. Я видела. Просто... — Мама замолчала. Пальцы мяли край рукава. — Просто думала, что Костя... что он изменится. Что если дать ему всё, он станет другим.
— И как?
— Никак. — Мамин голос стал глухим. — Люди не меняются от того, что им дают. Они меняются от того, что отдают сами.
Я смотрела на неё. Семьдесят один год. Худые плечи. Потухшие глаза.
Но в этих словах было что-то новое. Что-то, чего я никогда от неё не слышала.
***
Мы сидели молча. За окном темнело. Фонарь во дворе загорелся — тусклый, мигающий.
— Заберёшь меня? — спросила мама.
Просто. Без надежды почти. Как будто готовилась услышать «нет».
— Да.
Она вздрогнула. Подняла глаза.
— Правда?
— Мам, я за этим приехала.
Мама заплакала снова. Но по-другому. Тише. Как будто что-то отпускало.
Я сидела рядом и думала о своей однушке. Раскладной диван. Детские вещи на стуле. Тесно.
Будет ещё теснее.
Но мама — это мама. Это не обсуждается.
***
Оформление заняло три часа.
Бумаги, подписи, разговор с врачом. Мама сидела в коридоре и ждала. Я видела через стекло, как она смотрит на дверь. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, вздрагивала.
Боялась, что передумаю.
Я не передумаю.
Главврач — усталый мужчина лет пятидесяти — посмотрел на меня поверх очков.
— Вы понимаете, что берёте на себя ответственность? Зинаида Павловна требует ухода.
— Понимаю.
— У неё диабет. Давление. Нужен режим, лекарства.
— Справлюсь.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Подпишите здесь.
Я расписалась. Рука не дрогнула.
***
Мамины вещи уместились в один пакет.
Халат, тапочки, пара кофт. Зубная щётка. Очки.
Ни фотографий. Ни книг. Ничего, что было бы её.
— Мам, а платок?
Она замерла.
— Платок?
— Голубой. С васильками.
Мама села на кровать. Медленно, тяжело.
— Костя сказал оставить. Сказал — старьё. Выбросил, наверное.
Я стояла и чувствовала, как что-то горячее поднимается в груди. Не злость. Хуже. Тяжёлая, свинцовая тоска.
Этот платок. Я помню его с детства. Мама повязывала его, когда готовила. Когда убирала. Когда сидела со мной, когда я болела.
Косте он был не нужен.
Мне — нужен.
***
Мы вышли из здания. Мама щурилась от света, хотя солнца не было. Просто отвыкла от улицы.
Я открыла ей дверь машины. Помогла сесть.
— Пристегнись, мам.
Она послушно защёлкнула ремень. Села прямо, сложила руки на коленях. Как девочка, которую везут в незнакомое место.
Я села за руль. Завела мотор.
Триста километров.
Три часа. Теперь — домой.
***
— Вера.
— М?
— Ты не спрашиваешь про Костю.
Я смотрела на дорогу. Деревья мелькали за окном — чёрные, голые, зимние.
— А что спрашивать?
— Ты злишься на него?
Я подумала.
— Не знаю.
— Я злюсь, — сказала мама тихо. — Первый раз в жизни злюсь на него по-настоящему.
Я покосилась на неё. Мама смотрела в окно.
— Раньше я всегда находила оправдания. Он младший. Ему труднее. Он не со зла. — Она помолчала. — А теперь думаю: при чём тут это? При чём тут «младший»? Ему тридцать шесть лет. Взрослый мужик.
Я молчала. Слушала.
— Я так виновата перед тобой, Вера. — Мамин голос дрогнул. — Всю жизнь виновата.
— Мам...
— Нет, дай скажу. Я должна была сказать давно. — Она повернулась ко мне. — Ты была такая самостоятельная. С детства. Я думала — справится. Всегда думала — Вера справится. И не замечала, как тебе тяжело.
Глаза защипало. Я моргнула.
— Мам, всё нормально.
— Нет. Не нормально. — Мама покачала головой. — Ты заслуживала больше. Больше внимания. Больше любви. Больше — всего.
Я сглотнула. Дорога расплывалась.
— Когда ты маленькая была, я так уставала. Костя болел, папа работал. А ты — тихая такая. Сама поиграет, сама поест, сама уснёт. Я радовалась. — Мамин голос стал горьким. — Радовалась, что ты не требуешь. А нужно было — наоборот. Нужно было давать тебе больше, потому что ты не просила.
Я съехала на обочину. Остановилась. Не могла вести.
— Мам...
— Ты столько вынесла. — Она взяла мою руку. Её пальцы — холодные, сухие. — И я... я так рада, что ты приехала.
Я заплакала. Впервые за долгое время.
Мама гладила мою руку. Молчала. Была рядом.
Этого хватало.
***
Мы доехали к полуночи.
Дети уже спали у свекрови. Я помогла маме подняться по лестнице. Открыла дверь.
Однушка. Тесно. Пахнет кофе и детским шампунем.
— Вот здесь мы живём.
Мама осматривалась. Диван, стол, шкаф. Детские рисунки на холодильнике.
— Уютно, — сказала она.
Не врала. Я видела.
— Мам, ты пока ляжешь на диване. Потом разберёмся.
Она кивнула. Села. Провела рукой по покрывалу.
— Вера, а твои дети... они не будут против?
— Мам, это их бабушка. Какое «против»?
Она улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.
Я достала из шкафа чистое бельё. Постелила.
— Ложись. Завтра поговорим.
Мама легла. Я укрыла её одеялом. Как маленькую.
— Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи.
Я выключила свет. Пошла на кухню.
Стояла у окна и смотрела на город. Огни, машины, чужие окна.
Завтра будет трудно. Нужно забрать детей. Объяснить. Найти место для ещё одной кровати. Разобраться с лекарствами. Позвонить на работу.
Но это завтра.
А сейчас мама здесь. В безопасности. Дома.
И это главное.
***
Неделю спустя Костя позвонил.
Я стояла у плиты, когда зазвонил телефон. Высветилось: «Костя». Долго смотрела на экран.
Ответила.
— Да.
— Вера, привет. — Голос бодрый, беззаботный. Как ни в чём не бывало. — Как дела?
Я молчала.
— Слушай, мне тут сказали, что ты маму забрала. Это правда?
— Правда.
— Ну... — Он замялся. — Ну, хорошо, наверное. Тебе ведь ближе с ней.
Я сжала край стола. Костяшки побелели.
— Костя.
— А?
— Тебе не стыдно?
Пауза. Долгая.
— Вера, ты не понимаешь. У меня сейчас сложный период. Лена беременна, нам нужно...
— Стоп.
Он замолчал.
— Маме семьдесят один год. Ты сдал её в дом престарелых. В триста километров от города. И не сказал мне ни слова.
— Я думал, тебе...
— Что — мне? Что мне всё равно? Что я не захочу знать?
Он молчал.
— Ты клялся заботиться о ней. До конца. Помнишь?
— Вера, обстоятельства изменились...
— Обстоятельства. — Я засмеялась. Сухо, без радости. — У меня двое детей и однушка. У меня работа, из которой я не вылезаю. У меня муж бросил пять лет назад. Это — обстоятельства. А у тебя — квартира. Мамина квартира. И жена, которая не хочет жить со свекровью.
— Ты не можешь...
— Могу. — Я перебила. — Могу и буду. Мама теперь живёт со мной. Это не обсуждается.
Снова молчание. Потом:
— И что, я теперь плохой?
Я закрыла глаза. Сделала вдох.
— Костя. Ты — мой брат. Я не хочу тебя ненавидеть. Но сейчас мне не о чем с тобой говорить.
— Вера...
— Пока.
Я нажала отбой. Положила телефон на стол.
Руки дрожали. Но в груди было легко.
Впервые за много лет я сказала то, что думаю.
***
Мама привыкала.
Сначала боялась — что мешает, что занимает место, что детям неудобно. Я видела, как она старается быть незаметной. Как встаёт рано, чтобы не занимать ванную. Как ест мало, чтобы не тратить продукты.
Но Санька и Маша разбили это за неделю.
— Бабушка, расскажи про маму. Когда он маленький был.
И мама рассказывала. Про детство. Про школу. Про дедушку, которого дети не помнят.
— Бабушка, а ты умеешь вязать?
И мама учила Машу. Спицы, петли, первый кривой шарфик.
— Бабушка, а в наше время было телевидение?
— Санечка, конечно было. Чёрно-белое.
— Серьёзно?!
Дети смеялись. Мама улыбалась. Квартира стала теснее, но — теплее.
***
В марте я нашла платок.
Разбирала антресоль, искала старые фотографии. И наткнулась на коробку из-под обуви. Внутри — мамины письма к папе, открытки, мелочи.
И платок.
Голубой. С васильками. Выцветший, застиранный, родной.
Я не помнила, что он здесь. Наверное, мама оставила давно, когда приезжала в гости.
Сидела на полу, держала его в руках. Пахло старым шкафом и чем-то ещё. Чем-то из детства.
Вечером отдала маме.
Она развернула ткань. Замерла.
— Откуда?..
— Был на антресоли. Давно, наверное.
Мама прижала платок к груди. Заплакала. Тихо, беззвучно.
Потом повязала его. Привычным движением, которое я помню с детства.
И стала похожа на себя.
***
Май выдался тёплым.
Мы сидели на балконе — мама, Маша и я. Пили чай. Мама в своём платке, Маша в пледе. Вечер, город внизу, сирень цветёт.
— Мам, — сказала я. — Помнишь, ты говорила про куклу?
Мама посмотрела непонимающе.
— Какую куклу?
— Мне было двенадцать. Немецкая кукла с закрывающимися глазами.
Мама нахмурилась. Потом вспомнила. Лицо изменилось.
— Вера...
— Я тогда очень хотела её. Но Костику нужны были лекарства.
— Я помню. — Мамин голос стал тихим. — Помню.
— Я не в обиде. Уже давно. Просто хотела, чтобы ты знала — я помню тоже. Всё помню.
Мама взяла мою руку.
— Ты была такая взрослая тогда. Кивнула и ушла. Я думала — ничего, переживёт. А потом видела, как ты смотришь на ту куклу в витрине. Каждый раз, когда мимо проходили.
Она помолчала.
— Я должна была купить тебе потом. Когда деньги появились. Но... не купила. Забыла. Или решила, что уже поздно. Не знаю.
Маша слушала молча. Потом спросила:
— Бабушка, а какая кукла?
Мама описала. Маша слушала.
— Красивая, — сказала она. — Мам, а у тебя сейчас есть куклы?
Я засмеялась.
— Нет, Машунь. Выросла.
Мама смотрела на закат. На лице — что-то новое. Покой, может быть. Или принятие.
— Знаешь, Вера, — сказала она. — Я всю жизнь боялась, что ты меня не простишь.
— За что?
— За всё. За Костю. За квартиру. За куклу эту.
Я пожала плечами.
— Мам. Ты — моя мама. Я люблю тебя. Это не про «простить».
Она кивнула. Сжала мою руку крепче.
Маша зевнула.
— Пойдём внутрь? Холодает.
Мы встали. Пошли в комнату.
На серванте — наша фотография. Та самая, с маминой квартиры. Папа, мама, я, Костя. Старая, выцветшая, родная.
Я забрала её в прошлый месяц. Приехала к Косте, когда его не было дома. Лена открыла дверь. Посмотрела виновато.
— Фотографию можно забрать? — спросила я. — С серванта.
Лена кивнула.
Фотография стояла там же. Никто не снял.
Я взяла её и ушла.
Теперь она здесь. В нашей маленькой квартире. С нами.
***
Иногда я думаю о Косте.
Не с злостью. Скорее — с усталым пониманием.
Он не изменится. Наверное, никогда. Так и будет жить — в маминой квартире, с беременной женой, с уверенностью, что всё сделал правильно.
И знаете что?
Это его выбор. Его жизнь.
А моя — здесь. С мамой. С детьми. В тесной однушке, где не хватает места, но хватает тепла.
Мы справимся.
Мы всегда справлялись.
Следующий рассказ уже в работе — подписывайтесь!