— Дарьюшка, ты там?
Я не ответила сразу. Стояла посреди маминой комнаты с письмом в руках и не могла говорить. Буквы расплывались. Я читала их третий раз подряд и всё равно не верила.
— Дарьюшка! — тётя Тома постучала громче. — Открой, я борщ принесла!
Я вытерла лицо ладонями. Спрятала письмо обратно в конверт. Открыла дверь.
Тётя Тома стояла на крыльце с трёхлитровой кастрюлей. Посмотрела на меня — красные глаза, мокрые щёки — и вздохнула.
— Нашла, значит.
***
Неделю назад мы похоронили маму. Я приехала на три дня.
Организовала всё быстро, чётко, без слёз. Похороны, поминки, документы. Потом уехала обратно в город. Сказала себе: разберу вещи позже. Когда буду готова.
Не была готова. Но тянуть дальше было нельзя.
Автобус до посёлка Тихореченск идёт два с половиной часа. Я сидела у окна и смотрела на поля. Жёлтые, бесконечные, скучные. Телефон молчал — связь пропадала каждые десять минут.
Я крутила на запястье тонкий браслет, который мама подарила на выпускной. Нервный жест. Не могла остановиться.
У калитки я замерла. Ноги не шли дальше. Комок в горле. Я толкнула створку — петли заскрипели. Тот самый скрип, который помнила с детства. Мама всё собиралась их смазать. Не успела.
Крыльцо. Деревянные ступеньки прогибались под ногами. Ключ дрожал в руке. Долго не входил в замок. «Соберись, Даша», — сказала я себе вслух.
Дверь открылась.
Запах накрыл сразу. Старое дерево, что-то травяное — мелисса, которую мама сушила пучками на кухне, — и пыль. Это был запах мамы. Я вдохнула глубоко. Защипало в носу. Слёзы полились сами.
Комната выглядела как музей. Всё на своих местах. Кружевные салфетки на столе — мама крахмалила их каждую субботу. Старый телевизор «Рубин» с выпуклым экраном. Часы с кукушкой на стене — остановились давно, но мама их не выбросила. Говорила: «Это память».
Время здесь закончилось вместе с ней.
***
На комоде стояла фотография. Моя. В деревянной рамке с резным узором. Мне там двадцать пять, я улыбаюсь, щурюсь от солнца.
Это было на море, единственная наша совместная поездка. Мама тогда взяла отпуск — первый за десять лет.
Я взяла рамку в руки. Стекло было идеально чистым. Ни пылинки. Мама протирала его каждый день. Я знала это. И всё равно не понимала — зачем.
Мама растила меня одна. Отец ушёл, когда мне было три. Я его почти не помню. Мама работала бухгалтером на заводе — уходила рано, приходила поздно. Строгие серые глаза. Оценивающий взгляд. Она никогда не обнимала меня просто так. Никогда не говорила «люблю».
— Пятёрка? — спрашивала она, глядя в дневник. — Хорошо. А почему не по всем предметам?
Я старалась. Из кожи вон лезла. Пятёрки, грамоты, олимпиады. Но мама только кивала. «Молодец». И всё. Никакой радости в глазах. Никакой гордости.
Я поступила в институт в городе и уехала с облегчением. Мне было легче без неё. Легче не видеть этот холодный взгляд. Не слышать «а можно было бы и лучше».
Звонила редко. Приезжала раз в полгода. Сидели за столом с пирогами, которые мама пекла к моему приезду. Разговаривали о погоде, о работе, о соседях. Формально. Вежливо. Как знакомые.
Двадцать лет так прошло.
***
Я открыла шкаф. Платья висели по цветам — от светлого к тёмному.
Мама любила порядок до педантичности. На верхней полке — коробки. Квитанции, ёлочные игрушки, тряпки.
В третьей коробке лежало что-то голубое. Я вытянула. Шарф. Тот самый, который я связала в шестнадцать лет. Кривой, с дырками, с неровными петлями. Я тогда училась вязать, хотела сделать маме подарок на день рождения.
Мама приняла его молча. Развернула, посмотрела. Сказала: «Спасибо». И убрала в шкаф. Я обиделась. Думала — не понравился. Слишком корявый.
Но шарф был ношеный. Потёртый на сгибах. Мама носила его двадцать девять лет. Каждую зиму. Я видела это на фотографиях, которые тётя Тома присылала. Просто не придавала значения.
Я прижала шарф к лицу. Он пах мамой — этим её запахом мелиссы и чего-то ещё, чего я не могла назвать. Слёзы полились снова. Я сидела на полу, обнимала шарф и не могла остановиться.
Двадцать минут. Может, больше. Потом вытерла лицо. Встала. Надо продолжать.
***
В нижнем ящике комода лежала деревянная шкатулка. С резным узором — цветы и птицы.
Я помнила её с детства. Мама никогда не разрешала открывать.
— Там мои вещи, — говорила она. — Не трогай.
Я была послушной. Не трогала.
Сейчас открыла. Документы. Свидетельство о рождении мамы. Справки из больницы. Маленький конверт с прядью светлых детских волос. Моих. Я не знала, что мама хранила это.
И ещё один конверт. Большой, белый. Подписан «Дарьюшке» маминым аккуратным почерком с завитушками. Заклеен. Адреса нет.
Я вскрыла конверт дрожащими пальцами. Несколько листов в клеточку, исписанных с обеих сторон. Синяя паста. Мамин почерк.
Начала читать.
«Дарьюшка, доченька моя! Пишу тебе это письмо, хотя не знаю, отправлю ли. Ты уехала полгода назад. Звонишь редко. Я понимаю — ты взрослая, у тебя своя жизнь. Но я скучаю. Каждый день».
Дальше — про то, как мама впервые взяла меня на руки в роддоме. Красная, сморщенная, кричала. Но затихла сразу, когда мама прижала меня к груди. Мама тогда плакала от счастья. Первый раз в жизни.
«Я тебя люблю, — писала она. — Люблю с той самой секунды. Больше всего на свете. Но не умею это показывать».
Я читала и не могла дышать.
Мама рассказывала про свою мать — мою бабушку, которую я не застала. Жёсткая женщина, пережившая войну и голод, потерявшая двоих детей. Родила маму в сорок один год, воспринимала как обузу. Никогда не обнимала. Никогда не целовала.
Мама выросла и не знала, как любить открыто. Боялась показать слабость. Боялась избаловать меня. Боялась, что я вырасту несерьёзной, легкомысленной.
«Когда тебе было пять и ты болела воспалением лёгких, я сидела всю ночь у твоей кроватки. Держала твою горячую ладошку. Молилась, хотя не верю в Бога. Поцеловала тебя в лоб — ты спала и не видела. Я боялась, что потеряю тебя».
«Твоя первая пятёрка. Я хотела сказать, как горжусь. Как радуюсь. Но сказала только «молодец». Потому что так меня учили. Не показывать эмоций. Не расслабляться».
Дальше — про проводы на перроне. Я уезжала в город, в институт. Мама улыбалась, махала рукой. А потом пришла домой и плакала весь вечер. И всю ночь.
«Я скучаю каждый день. Разговариваю с твоей фотографией вслух, как с живой. Рассказываю о соседской кошке, о варенье, которое сварила. Глупо, правда? Но мне легче так».
Последний абзац.
«Прости меня, доченька. Прости, что не умею говорить. Не умею обнимать. Не умею быть такой мамой, какую ты заслуживаешь. Но я люблю тебя. Больше жизни. Твоя мама».
Дата: 15 сентября 2004 года. Двадцать лет назад.
***
Я не могла дышать. Читала снова. И снова. Водила пальцем по строчкам, как будто проверяла — правда ли это.
Мама любила меня. Всё это время. Все эти годы обид, злости на холодность, визитов из чувства долга — а мама любила. И не могла сказать.
Я тоже не сказала. Ни разу. Думала — зачем, она всё равно не ответит. Думала — ей всё равно.
— Мама! — крикнула я в пустоту. — Мама!
Но мамы больше не было.
Я рыдала. Громко, захлёбываясь, как в детстве, когда падала с качелей и разбивала коленки. Только тогда мама вытирала слёзы и говорила: «Не плачь, всё заживёт». А теперь некому было вытереть.
— Дарьюшка, ты там?
Стук в дверь. Я не сразу услышала.
— Дарьюшка! Открой, я борщ принесла!
Тётя Тома. Соседка. Живёт через два дома, дружила с мамой сорок лет.
***
Я открыла дверь. Тётя Тома посмотрела на моё лицо и сразу поняла.
— Нашла, значит.
Она прошла на кухню, поставила кастрюлю на плиту. Налила мне борща в глубокую тарелку. Села напротив.
— Она читала мне это письмо двадцать лет назад, — сказала тётя Тома. — Спрашивала — отправлять или нет.
— И что вы ей сказали?
— Сказала — отправь. Но Галя боялась. Говорила: «Даша не поймёт. Подумает, что я притворяюсь. Что хочу её вернуть из жалости».
Я молчала. Ела борщ и не чувствовала вкуса.
— Последний год ей было тяжело, — продолжала тётя Тома. — Сердце совсем сдало. Я говорила — позвони Дарье, пусть приедет. А она: «Не хочу обузой быть. Не хочу, чтобы из жалости приезжала».
— Она могла сказать! — я повысила голос. — Могла позвонить!
— Могла, — согласилась тётя Тома. — Но не позвонила. Гордая была. Всю жизнь.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Твоя фотография на комоде — Галя протирала её каждый день. И разговаривала с ней вслух. Я слышала, когда заходила. Сначала думала — телевизор включила. Потом поняла — нет, это она с дочерью разговаривает.
Я закрыла лицо руками.
— Она говорила: «Дарьюшка борщ любит. Надо бы сварить на случай, если приедет». И варила. Каждую неделю. Половину сама ела, половину мне отдавала. «Вдруг приедет», — говорила.
Тётя Тома встала.
— Ешь. Это по её рецепту. Она всегда говорила — ты борщ любишь.
***
Я осталась ночевать. Легла на мамину кровать, укрылась её одеялом. Смотрела в потолок.
На тумбочке стояла банка абрикосового варенья с надписью «Для Даши».
Мама сварила его летом. За два месяца до ухода.
Я открыла банку. Попробовала. Сладкое, густое, с кусочками абрикосов. Ела и плакала. Потому что это была мамина любовь. Которую я не видела.
Мама любила меня. Через варенье. Через пироги. Через шарф, который носила двадцать девять лет. Через чистую фотографию на комоде. Через борщ, который варила каждую неделю на случай, если я приеду.
Её любовь была везде. Просто я не хотела видеть.
***
Утром я собрала вещи. Голубой шарф. Шкатулку с письмом. Банку варенья. Мамину фотографию — молодую, с серьёзными серыми глазами.
Остальное оставила. Дом продавать не буду. Буду приезжать.
Вышла на крыльцо. Солнечное утро. В саду цвели мамины астры — она любила их, говорила: «Как звёзды на земле». Яблоня, которую мама посадила в год моего рождения.
Я позвонила дочери. Соне. Семнадцать лет.
— Алло? — сонный голос. — Мам, ты чего так рано?
— Просто хотела сказать. Я тебя люблю. Очень сильно.
Пауза.
— Мам, ты в порядке?
— Да. Просто… скажи мне тоже.
— Люблю тебя, мам, — она засмеялась. — Чудная ты.
Я улыбнулась. Первый раз за неделю.
— Приеду сегодня вечером. Привезу бабушкино варенье.
***
Я стояла у калитки и смотрела на дом. «Спасибо, мама. За всё», — сказала я вслух. Ветер качнул ветки яблони — как будто в ответ.
Толкнула калитку. Петли скрипнули. Я подумала: «Надо будет смазать, когда приеду в следующий раз».
***
Дорога заняла два с половиной часа. Я сидела у окна, держала на коленях сумку с маминой шкатулкой. Думала о письме, которое ждало меня двадцать лет. Мама боялась отправить. Не верила, что я пойму.
А я бы поняла. Тогда. Сейчас. Всегда.
Прошлое не изменить. Можно только взять из него урок. Я позвоню свекрови сегодня — давно не звонила. Скажу, что люблю её. Она удивится, но я скажу.
Я обниму Соню крепко, когда приеду. Она вывернется: «Мам, я уже взрослая». Но я буду обнимать. Каждый день. Пока могу.
Время заканчивается у всех. Когда оно закончится — останутся только письма. Написанные или ненаписанные. И слова. Сказанные или несказанные.
Я прочитаю письмо Соне. Пусть знает. Пусть помнит. Пусть не делает моих ошибок.
Любовь не всегда говорит. Иногда она молчит. Печёт пироги, вяжет шарфы, варит варенье, сидит у кроватки больного ребёнка. Нужно уметь её видеть и чувствовать.
Я не умела. Теперь научилась. Поздно? Может быть. Но мама меня слышит. Где бы она ни была.
Я любима. Я всегда была любима.
Ещё читают на канале:
Ставьте 👍, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать еще больше историй!