Просторная гостиная в коттедже дышала комфортом: под ногами лежал густой персидский ковер, поглощающий шаги, а вдоль стен тянулась массивные, из светлого дуба, стенки, заполненные хрустальными сервизами, книгами в дорогих переплетах и безделушками, привезенными когда-то из загранкомандировок.
Центром комнаты был широкий диван цвета кофе с молоком, а рядом с ним, в глубоком кресле-качалке из той же кожи, расположился мужчина лет шестидесяти пяти. Он сидел, закинув ногу на ногу, и его осанка, даже в этой расслабленной позе, выдавала бывшего крупного руководителя: плечи были расправлены, подбородок слегка приподнят, а взгляд из-под густых, седых, нависающих бровей был тяжелым и осуждающим.
Мужчина молча наблюдал за беременной женщиной, которая нервно расхаживала по комнате, то и дело поправляя складки своего свободного платья из мягкого трикотажа, прикрывавшего уже довольно внушительный живот.
Женщине было тридцать пять, но в последние месяцы беременности лицо ее несколько осунулось, под глазами легли нездоровые тени, а губы были плотно сжаты в тонкую линию. Она ходила от дивана к окну, за которым уже сгущались ранние весенние сумерки, и обратно, явно чем-то взволнованная и раздраженная.
— Опять твоего мужа дома нет, — наконец нарушил молчание мужчина, и его голос прозвучал в тишине комнаты особенно громко и безапелляционно. — Его, как всегда, на работе задержали? Или на каком-нибудь срочном совещании?
— Пап, не начинай, — резко обернулась к отцу Тамара, и в ее глазах мелькнула вспышка раздражения. — У него действительно дела. Директору завода не до отдыха, сам знаешь.
— Знаю-то я, знаю, — мужчина, которого звали Виктор Петрович, усмехнулся, но усмешка эта была безрадостной. — Только дела у него, я подозреваю, совсем другого свойства. Шляется он, Томка. По бабам шляется. Я тебе сто первый раз говорю.
— Папа! — голос Тамары взвизгнул, став пронзительным. Она резко опустилась на диван, так что пружины жалобно заскрипели. — Хватит! Надоело! Не могу же я постоянно выслушивать одно и то же!
— А чего ты к нему так прицепилась, а? — не унимался Виктор Петрович, слегка раскачиваясь в кресле. — Красавец? Ну, может, и красавец. Умен? Хитёр, это да. Но муж из него никакой. Давно бы бросить надо было.
— Он мой муж! — почти закричала Тамара, и ее лицо покраснело от натуги и злости. — И что уж теперь об этом говорить, когда вот-вот рожу?
— Нашла от кого рожать! Я твоего дурака директором сделал, а он, неблагодарный, ни меня, ни тебя не уважает! Ты сама виновата. Сама его выбрала, замуж рвалась, хоть я тебе и говорил, что парень он ненадежный, карьерист. Бегай вто теперь по комнате, пока он по бабам шляется.
В этот момент в гостиную, неслышно ступая по ковру в мягких тапочках, вошла мать Тамары. Галине было чуть больше шестидесяти, она еще сохранила следы былой красоты. В руках женщина несла поднос с чашками и печеньем.
— Опять ссоритесь? — спросила она, ставя поднос на низкий столик и бросая на мужа укоризненный взгляд. — Витя, ну сколько можно дочь нервировать? Ей сейчас волноваться нельзя, она и так сама не своя ходит.
— Я что-ли виноват? — огрызнулся Виктор Петрович, но уже менее уверенно. — Тут к ее любимому мужу все претензии.
— Так-то оно так, — вздохнула Галина Семеновна, усаживаясь рядом с дочерью и поглаживая ее по руке. — Но и Тому можно понять. Беременная она, переживает. А Максим действительно вечно пропадает. Но тебе ли, Витя, об этом говорить? Самого-то по молодости часто я дома видела?
Виктор Петрович злобно хмыкнул, но спорить с женой не стал. Он замкнулся в себе, но было видно, что внутри кипит и от дочернего упрямства, и от собственного бессилия что-либо изменить.
«Бабы дуры, — думал он мрачно. — Одна за мужа-подлеца держится, другая его оправдывает».
Тамара же, отхлебнув глоток чая, который мать налила ей в тонкую фарфоровую чашку, мысленно уносилась в прошлое. Она всегда любила Максима, с того самого дня, как увидела его на институтской тусовке. Он был красив, умен, честолюбив, с ним было не скучно.
Тома, натура сильная, властная, сама его выбрала, сама сделала так, чтобы он обратил на нее внимание. А потом, когда Максим, уже будучи ее мужем, начал делать карьеру, она заставила отца, Виктора Петровича, тогда еще обладавшего серьезными связями в областном управлении промышленности, помочь зятю. «Папа, ты должен помочь Максу! Он должен реализоваться!» — твердила она. И отец, ворча, помог. Максим Сергеевич Севастьянов быстро пошел в гору, сменяя одну должность за другой, пока не сел в кресло директора «Прогресса».
Первые годы их брака были похожи на сказку. Тамара не работала, занималась домом, собой, холила и лелеяла своего красивого супруга, который казался ей идеалом мужчины. Они ездили в отпуск на юга, обставили квартиру самой модной по тем временам мебелью, принимали гостей.
Но потом, где-то к тридцати годам, Тамара начала замечать странности. Максим стал чаще задерживаться, объясняя это работой. Его телефонные разговоры стали какими-то уклончивыми, а взгляд часто ускользал в сторону. Она сначала не поверила своим подозрениям, списывая все на усталость и ответственность новой должности. Но однажды, совершенно случайно, она нашла в кармане его пиджака чек из ювелирного магазина — на сережки, которые она так и не увидела на себе. Потом был звонок на домашний телефон поздно вечером, и незнакомый женский голос, смущенно пробормотавший «ой, извините, я ошиблась номером», как только Тамара сняла трубку. Мелочи, детали, но для ревнивого и внимательного взгляда они складывались в четкую, безрадостную картину.
И вот тогда Тамара, впервые за много лет, почувствовала укол страха. Жизнь проходила, а семьи, по-настоящему прочной семьи, у них не было. Не было ребенка. Она вдруг с ужасом осознала, что Максим может уйти. Что его удерживает? Привычка, комфорт, связи ее отца? Но отец уже на пенсии, его влияние таяло с каждым годом. А сам Максим за это время обзавелся нужными знакомствами, он был не промах, он бы не пропал. И мысль о том, что он может уйти к другой — молодой, красивой, способной родить ему наследника, — сводила Тамару с ума.
Именно тогда она с фанатичной решимостью начала пытаться забеременеть. Диеты, врачи, температурные графики, бесконечные разговоры о циклах и овуляциях. Она орала на Максима, когда он приходил поздно, обвиняла его в равнодушии, в том, что он не старается. Видела, как муж морщится, когда она заводит разговор о детях, как он ищет предлоги уйти из дома. Но Тома не могла остановиться. Этот ребенок стал для нее идеей фикс.
«Вот родится малыш, и все изменится, — думала она, глядя в потолок родительской гостиной. — Макс будет приходить раньше, будет играть с сыном, мы станем настоящей семьей. Он остепенится».
— Мам, я, пожалуй, останусь у вас сегодня, — сказала она вслух, отводя взгляд от отца. — Максим сказал, что будет работать допоздна. Я не хочу одна в пустой квартире сидеть.
— Знаю я его работу, — проворчал Виктор Петрович, но под взглядом жены смолк.
Тамара достала из сумки мобильный телефон, дорогой и громоздкий, подарок Максима, и набрала номер. Муж ответил равнодушным голосом.
— Макс, я у родителей останусь ночевать. Ты когда домой?
— Скоро, Тома, скоро. Закончу дела и приеду.
— Какие еще дела так поздно вечером? — голос ее снова зазвенел.
— Срочный отчет в министерство, ты же знаешь, — ответил он, и в его интонации явно прозвучало раздражение. — Не приставай.
— Ладно, — сдалась Тамара, не желая ссориться по телефону при родителях. — Спокойной ночи.
Она отключилась и бросила телефон на диван. В душе клокотала злость. Она пошла в свою старую комнату на втором этаже, которую родители сохранили почти в неизменном виде. Пока готовилась ко сну, чистила зубы, наносила на лицо ночной крем, мысли одолевали нехорошие. Она представляла, где муж сейчас. Не в кабинете, это точно. Может, в ресторане с какой-нибудь шлю.хой? Или в гостинице? От этих картин становилось тошно. Молодая женщина легла в постель, укуталась в одеяло, но уснуть не могла. Внизу живота что-то ныло, тянуло, но она списала это на нервы и неудобную позу.
И вдруг, когда она уже начала дремать, ее пронзила острая, режущая боль. Она вскрикнула и села на кровати. Боль была не похожа ни на что. Она была жгучей, сосредоточенной глубоко внутри. Тамара судорожно вдохнула, и в этот момент почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекла теплая, липкая струйка. Она рванула одеяло, посмотрела вниз. На светлой простыне расплывалось алое пятно, быстро увеличивающееся в размерах.
— Ма-а-ам! Па-а-па! — заорала она с ужасом. — Помогите!
Через секунду в комнату ворвались родители. Мама, увидев кровь, вскрикнула и схватилась за сердце. Отец, побледнев, но собрав волю в кулак, скомандовал:
— В машину, быстро! Я выгоняю!
Он, несмотря на возраст и давление, действовал быстро. Схватил дочь на руки, хотя та была тяжелой, и, почти бегом, понес ее по лестнице вниз. Галина Семеновна, дрожащими руками накинув на Тамару пальто, бросилась следом.
Машина, новенькая иномарка, стояла в гараже. Виктор Петрович, запыхавшись, уложил дочь на заднее сиденье, сам прыгнул за руль, вырулил на улицу, резко развернулся и помчался по темным, пустынным улицам коттеджного поселка, а затем и города.
— Не в этот роддом! — кричала с заднего сиденья Тамара, корчась от новых приступов боли, но не забывая поглядывать в окно. — Я не хочу в этот! У меня сертификат в клинику на Лесной! Вези меня туда!
— Замолчи! — рявкнул отец, не отрывая глаз от дороги и нервно поглядывая в зеркало заднего вида на бледное, искаженное страданием лицо дочери. — В тот я тебя не довезу, далеко! Поедем, куда ближе.
Ему было страшно. Он видел, как быстро темнеет простыня, которую мать подложила под Тамару. Кровотечение усиливалось. Тамара стонала, потом начала кричать, не стесняясь. Виктор Петрович давил на газ, нарушая все правила, и через десять минут резко затормозил у ворот невзрачного двухэтажного здания из силикатного кирпича, стоявшего в глубине участка городской больницы. Вывеска «Родильное отделение» была тускло освещена одной лампочкой.
Медперсонал, вызванный отчаянными гудками, выбежал на крыльцо. Тамару, уже почти теряющую сознание от боли и кровопотери, быстро переложили на каталку и повезли внутрь. Она бормотала что-то про другую клинику, про платные палаты, но на нее никто не обращал внимания.
Тому захлестнула волна суеты: белые халаты, блеск металла, резкие команды. Ее раздевали, подключали к каким-то аппаратам. Последнее, что она увидела перед тем, как темнота поглотила ее, — было озабоченное лицо пожилой акушерки и холодный блеск хирургических ламп над головой.
Очнулась она уже позже, в той же родовой. На лице была кислородная маска, пахло лекарствами и стерильностью. Рядом стояла та самая акушерка, женщина лет пятидесяти с усталым, осунувшимся лицом. Она смотрела на Тамару с нескрываемым сочувствием и виноватой грустью.
— Доченька, — тихо сказала она. — Крепись. Мальчика твоего… мы не смогли спасти. Плод погиб еще до того, как ты к нам поступила. Отслойка плаценты, обширная, скорее всего на фоне гипертонии. Ребеночек задохнулся, не хватило кислорода.
Сначала Тамара не поняла. Слова долетали до сознания, но не складывались в смысл. «Погиб… не смогли…» Потом, как ледяная волна, понимание накрыло с головой.
— Нет… — выдохнула она. — Не может быть… Вы врете! Где он? Где мой сын? Покажите мне его!
Она попыталась сесть, но тело пронзила боль. Акушерка и подошедшая медсестра мягко, но настойчиво удержали ее.
— Успокойтесь, вам нельзя, у вас была большая кровопотеря, оперативное вмешательство…
Но Тамара не слушала. В ней проснулась дикая, истеричная сила. Она рванулась, вырвала с руки капельницу. Ее не интересовала собственная слабость, не интересовала боль. Ей нужно было видеть. Убедиться.
— Покажите мне моего мальчика! — орала она, и голос ее эхом разносился по полупустому ночному отделению. — Вы все врете! Он не мог погибнуть. Я чувствовала, он шевелился. Еще в машине шевелился, когда я сюда ехала.
Она сползла с кушетки, едва держась на ногах, и, цепляясь за стены, поплелась к двери. Медсестра пыталась ее остановить, но Тамара оттолкнула ее с яростью и выползла по стеночке в коридор. В этот момент дверь в конце коридора открылась, и вошла санитарка, женщина лет пятидесяти в поношенном халате. В руках она держала обычную картонную коробку из-под сока, немного помятую и грязную по краям. Из коробки доносился слабый детский плач.
— Мария Ивановна, — обратилась санитарка к акушерке, не обращая внимания на истеричную пациентку. — Представляете, подкидыш. Прямо к дверям подкинули. Я в подвале была, и тут камень в окно кинули. Наверное, чтобы кто-то вышел и его заметили. Выхожу, а там вот он, в этой коробке. Завернут в простыню. Совсем кроха, на вид только что родившийся.
Тамара замерла, ее взгляд впился в коробку. Она сделала шаг, потом еще один. Санитарка, видя ее интерес, неуверенно приоткрыла верх коробки. Внутри лежал новорожденный. Красненький, сморщенный, с темными волосиками на голове. Он сучил крохотными ручками и плакал, широко открывая беззубый ротик.
Все вокруг словно замерло и отступило на второй план. Крик медсестры, возмущенные слова акушерки. Тамара смотрела на этого чужого, брошенного младенца, и в ее голове, еще затуманенной болью, горем и препаратами, с чудовищной ясностью рождалась мысль.
Вот он. Никому не нужный, брошенный, как щенок, в грязной картонной коробке. А ее мальчика… ее мальчика больше нет. Он лежит холодный, где-то в морге этого убогого роддома.
А Максим… Максим точно уйдет. Это теперь только дело времени. Он и так еле терпит ее, а теперь… Он уйдет к той, с кем проводит вечера. К молодой, которая сможет родить ему живого, здорового наследника. Она, Тамара, останется одна. Стареющая, несчастная... Ей нужен ребенок. Ей нужен хоть какой-то ребенок. Вот он. Живой, дышит, плачет.
Мысли неслись вихрем, сплетаясь в безумный план. Еще никто толком ничего не оформил. Ночь, минимум персонала. Ее собственный ребенок мертв, и это, наверное, еще даже не успели как следует задокументировать. А этот… этот подкидыш. Никому он не нужен, никто о нем не знает.
— Дай… Дайте мне его, — прошептала Тамара, протягивая руки к коробке.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...