Предыдущая часть здесь.
Гульнара-опа шинковала морковь для плова. В большой глубокой сковороде уже подрумянивались кусочки баранины. Эх, нет на этой тесной московской кухне ни очага, ни толстостенного казана, а без них разве приготовишь настоящий узбекский плов? Как ни старайся, а вкус и аромат не те.
Все здесь не так: и погода, и обычаи, и люди. Москва, конечно, красивый город, большой, весь не обойти. Побывала Гульнара-опа и на Красной площади, прошла по Арбату, а больше смотреть достопримечательности не захотела – не за тем приехала. Да и некогда разгуливать: дочка много работает, а дети и кухня на ней. Не так-то просто хорошо кормить большую семью, когда кошелек почти пустой.
Гульнара-опа высыпала морковь в сковороду к мясу, добавила специи, посмотрела на часы: успеет ли плов приготовиться до двенадцати? Каждый день в это время она шла гулять с внучками и встречать внука первоклассника. Школа рядом, всего-то миновать двор, да перейти улицу, в Намангане ей и в голову не приходило встречать своих детей, сами ходили. Но здесь не родная махалля, где каждый соседей знает, это Москва: народ все чужой, машины несутся как бешеные, за детьми глаз да глаз. Она перемешала мясо и морковь, добавила лук, слегка обжарила и его, долила воду, накрыла сковороду крышкой – пусть зирвак[1] тушится.
Ее внимание привлек экран работающего телевизора: в репортаже из Киева толпа на площади дружно скакала и исступленно скандировала: «Москаляку на гиляку! Москаляку на гиляку! Хто не скаче, той москаль!». Гульнара-опа не удивилась, если бы скакали подростки, какой с них спрос? Греются так – октябрь месяц холодный. Но скакали вполне взрослые люди! Бесновалась целая площадь. А раз так, значит, кто-то их организовал, кому-то это надо! Гульнара-опа не очень разбиралась в политике, но как женщине, матери, ей было ясно: добром происходящее в Киеве не кончится. Целый народ ведет себя, как неразумный строптивый подросток, испытывающий терпение родителей. Ох, допрыгается! Лишат упрямца карманных денег, а то снимет отец ремень, да надерет задницу.
Гульнара-опа высыпала рис в сковороду, сунула в него головку чеснока, плотно закрыла крышку и убавила огонь – пусть тушится, а ей пора собираться за внуком. Еще надо внучек одеть на прогулку. Девочки устроились рядышком на расстеленном одеяле. Старшая Ширин – спокойная, вся в мать, сидит, вырезает картинки из журнала. А малышка Джамиля, непоседа и упрямица, напоминает Гульнаре старшего сына Тахира, брата Лейло. Сейчас она притихла, высунув язычок, рисует каляки-маляки в блокноте.
За окном серенький октябрьский день, накрапывает нудный московский дождь, последние листья висят на ветках ясеня мокрыми тряпочками. Как Гульнаре не хватает наманганского солнца, родных голосов, осенней работы на летней кухне, свежего воздуха, пропитанного запахом сухофруктов и варящейся пастилы! Как она соскучилась по родному дому, по привычным звукам махалля, которые в обычной жизни едва замечала. Даже по любопытной соседке Бахмал…
Гульнара-опа собралась выключить телевизор и задержалась с пультом в руках. На экране по улице текла людская река с желто-голубыми флагами. Впереди медленно ехал автомобиль с мегафоном на крыше, из которого неслось «Украина це Европа!», и толпа послушно повторяла: «Украина це Европа!». Гульнара-опа покачала головой: это ж надо! Целому народу задурили головы! Даже ей ясно, что добром это не кончится. Нужны они той Европе? Используют, как наивную девчонку, вырвавшуюся из-под родительской опеки, да и бросят. Своих, родных, близких слушать надо, а не доверяться чужим проходимцам.
Вспомнились события в декабре девяностого года: беспорядки в Намангане, несколько страшных дней, когда женщины нос боялись высунуть со своего двора. Азиз-ота запретил жене и дочкам покидать дом. Сам он в день начала бойни пошел искать сына, не вернувшегося из школы, долго их не было, Гульнара-опа вся извелась – неизвестность хуже всего. Наконец пришли, оба бледные, Тахира вырвало. Что видели – не сказали. Тахир после того дня неделю из двора не выходил. Зато соседка Бахмал много чего рассказывала, она, как обычно, знала все слухи. А что не знала, то досочинила, поди проверь, где правда, а где выдумка.
Тогда по всем азиатским республикам словно злого джина из бутылки выпустили, посеяли ненависть, столько крови пролилось! Казахи нападали на узбеков, узбеки на татар и русских, только вмешательство милиции и армии остановило бесчинства. Слава Аллаху, пережили те беспокойные девяностые. А ведь как хорошо, мирно жили до этого: узбеки, татары, русские, украинцы – кого только не было по соседству. Люди отовсюду приехали восстанавливать Ташкент после страшного землетрясения в шестьдесят шестом, да так многие и осели. И дружили между собой, и работали вместе, учились, женились… Ведь всей огромной страной отстраивали новую столицу. Как такое можно было забыть? Новое поколение не хочет помнить, но она-то помнит! Это как в махалля: с соседями ссориться нельзя, надо жить дружно, иначе, кто в беде на помощь придет? А как в военные годы шли с запада целые эшелоны эвакуированных! И всех принимали, делили кров и хлеб. Сколько сирот усыновили… У ее школьной подружки Светланы мама была эвакуированная из блокадного Ленинграда, а папа узбек, его родители усыновили русскую девочку, так она в их семье и осталась. Ведь не было тогда никакой ненависти, не делили людей на «своих» и «чужих». Обычаи разные, а страна одна на всех… Откуда пришла эта чума?
Мысли Гульнары прервал телефонный звонок. В трубке раздался голосок младшей дочки Асмиры:
– Салом, онажон! Как вы поживаете? Как ваше драгоценное здоровье? Все ли в порядке у Лейло?
– Да все, слава Аллаху, хорошо, все здоровы. Лейло работает с утра до вечера, а я с малышами. Вот как раз собираюсь идти встречать Рустамчика из школы. А у вас как? Все ли в порядке?
– А у нас… не очень хорошо: дадажон[2] хандрит, сердце у него пошаливает, давление поднимается. И соседи сплетничают, говорят: дочь от мужа с полюбовником сбежала, и мать следом законного мужа оставила.
– Ёк, ёге[3]! Сплетницы бесстыжие! Это, небось, Зухра-опа слухи распространяет. Пусть лучше расскажет, за что ее сыночка Алдара в тюрьму посадили!
– Онажон, а вы когда домой возвращаться думаете?
– Вах, я бы хоть сегодня поехала, да как внуков оставлю? Кто Рустамчика из школы встретит, накормит? Кто девочек присмотрит? Лейло деньги зарабатывает, а на садик все равно не хватает.
– Давайте я вас подменю. Вы домой, к отцу, а я в Москву, сестре помогать.
– Ты же в колледже учишься…
– Да ну его! Мне не нравится. Я лучше в Москве учиться буду. За зиму подготовлюсь, язык подучу и летом поступлю. Здесь, в Намангане, для меня хорошего жениха не найдется, парни стороной обходят из-за сестры. А в Москве, глядишь, встречу мужа по сердцу.
– Ну, не знаю… Надо с Лейло поговорить… Ты позвони ей вечером. Пожалуй, ты дело говоришь… Не могу больше разговаривать, пора идти встречать Рустамчика.
– Тогда до вечера. А вы подумайте.
Гульнара-опа нажала кнопку отбоя и взглянула на часы. Ого! Последний урок у внука только что закончился, а они с внучками еще даже не вышли! Женщина торопливо собралась, одела девочек. Выйдя из квартиры, вспомнила про плов, пришлось вернуться, чтобы выключить плиту, плотно закрыть крышку – пусть доходит.
Они быстро шли, почти бежали в сторону школы, а в голове женщины все крутились растревоженные мысли. Как же она устала! Как хочется домой, в свою привычную размеренную жизнь! Подходя к школе, увидела на крыльце одинокую фигурку с большим ранцем за плечами. Рустамчик встретил их с глазами, полными слез:
– Я жду-жду, а вас все нет!
– Ты испугался, невара[4]?
– Да, боялся, что с вами что-нибудь случилось, буви[5].
Через несколько минут внуки весело носились по дворовой детской площадке, а Гульнара-опа наблюдала за ними, отдыхая на лавочке. Какие же они замечательные! Самые лучшие внуки на свете. Какое доброе сердце у Рустамчика: не за себя испугался, а за буви и сестренок – не случилось ли с ними чего плохого? Душа ее рвалась пополам между Наманганом и Москвой. Не будет ей отныне покоя ни там, ни здесь.
Тем временем, пока Гульнара-опа гуляла с внуками, Алдара ввели под конвоем в зал судебных заседаний. Он занял место на скамье подсудимых за решеткой, словно зверь в клетке, осмотрелся, увидел среди немногочисленной публики Лейло. Взгляды их встретились, вдруг Алдар усмехнулся и подмигнул ей. От его усмешки, вальяжной позы женщину охватил страх.
[1] Зирвак – заготовка для плова.
[2] Дадажон – папа, папочка (узб.)
[3] Ёк, ёге! – О. нет!
[4] Невара – внук (узб.)
[5] Буви – бабушка (узб.)
Продолжение следует...