Цена женской свободы
Предыдущая часть здесь.
Она скользила вверх по розовому тоннелю. Эластичные стенки мягко поддерживали и подталкивали, расступаясь сверху и смыкаясь снизу. Тела не было, а вместе с ним не было и боли, страданий. Осталось ее Я, ее суть: сознание, чувства, особая ясность мыслей.
Тоннель изгибался спиралью, и она летела по нему все быстрее и быстрее. Полет сопровождался невероятно красивой музыкой: она началась нежной мелодией флейты, звук нарастал, в него вплетались все новые инструменты, и вот уже звучал целый оркестр, заполняя пространство. Музыка вокруг, музыка в ней, она и есть источник этой гармонии! Как же круто свободно нестись с бешеной скоростью в вихре звуков! Постепенно полет стал замедляться. Впереди сиял такой ослепительный свет, что ничего невозможно было рассмотреть. Лейло осознала, что это конец пути. Это и есть то, что называют смертью? А как же дети?.. Нет, ей туда нельзя! Нет, нет, нет! Она не может их бросить! Душа взмолилась: «О, Аллах! Не забирай меня! Не сейчас! Не оставляй моих детей сиротами! Я готова все стерпеть, любую боль. Верни меня детям!». Она уперлась в решетку, превратившись в сгусток страха. Вот сейчас преграда исчезнет, тоннель вытолкнет ее вверх и все – обратного пути не будет… Лейло молилась и с ужасом ожидала решения своей участи. Она почувствовала, что сила, прижимающая ее к решетке, ослабевает, и душа потихоньку отодвигается от преграды... Так и есть, она скользит по тоннелю вниз, к жизни! Все быстрее, быстрее несется сквозь потоки невероятно торжественной музыки. Никогда ей не приходилось слышать такой великолепный оркестр. Музыка тише, тише… вот уже звучит только скрипка… Вращение замедляется, розовый цвет размывается, бледнеет, переходя в белый…
Лейло видит вращающийся светильник на потолке. Вращение останавливается. Белые ширмы справа и слева, игла капельницы в вене, женское лицо под медицинской шапочкой и в маске… Дико болит голова… все тело. Словно сквозь вату доносится мужской голос:
– Вы меня слышите?
Рядом с женским лицом появляется мужское. Мужчина в белом халате и смешном цветастом чепчике – врач.
Лейло пытается ответить, но язык не слушается, получается невнятное сипение:
– Воды… пить…
Она чувствует влагу на губах. Один глоток.
– Пока хватит, – говорит врач. – Вы после операции, пить можно по чуть-чуть. Садиться, тем более вставать, нельзя категорически. Попытаетесь активничать – можем не спасти. Левой рукой двигать нельзя. Сегодня и ближайшие три дня – полный покой.
– Где я? Что со мной?
– Вы в больнице, в реанимации. Операция прошла удачно. Наберитесь терпения, все будет хорошо. Медсестра и дежурный врач рядом, если что – зовите. Постарайтесь уснуть, это для вас сейчас лучшее лекарство.
– Сильно болит голова, дайте что-нибудь.
– Обезболивание вам уже сделали, увеличивать дозу нельзя. Придется потерпеть. И помните все, что я вам сказал. Ваше выздоровление зависит от вас.
– Что со мной?
– Это вам расскажет лечащий врач завтра. А сейчас отдыхайте, набирайтесь сил, восстанавливайтесь. Все страшное позади.
Потянулись томительные часы полузабытья, беспомощности, боли, неизвестности.
Через сутки Лейло, как мешок, переложили на каталку и под металлическое дребезжание колесиков повезли по больничным коридорам. Она лежала неподвижно, смотрела на проплывающие над головой светильники и чувствовала себя вещью, с которой делают, что считают нужным. С ней и обращались, как с вещью: завезли в палату и вновь, вместе с простыней, на «раз, два, три» переложили с каталки на больничную койку. Крупная, как гренадер, медсестра положила Лейло на грудь пузырь со льдом и сказала:
– Через каждые пять-десять минут убирай, потом снова клади.
Затем скомандовала санитарам:
– Все, пошли. Еще двоих перевезти надо.
Лейло слышала удаляющееся дребезжание и понемногу осматривалась. Обычная больничная палата с крашеными в голубой цвет стенами. Шесть коек, две свободные, значит, всего их в палате четверо. Две пожилые русские женщины обедают, пристроив тарелки на прикроватных тумбочках. Та, что постарше, сухая, с тонкими, в ниточку, губами и короткой стрижкой каре, ворчит, продолжая начатый разговор:
– ...заполонили всю Москву. Войдешь в метро и не разберешь, где находишься: то ли в Африке, то ли в Средней Азии, то ли на Кавказе, а то ли вовсе в Корее. Раньше такого безобразия не было, чужих не прописывали. А теперь валом валит всякая шушера, всех принимаем, всех прописываем. По мне, так гнать их поганой метлой… А мы их еще и лечим! Вот и еще одну такую привезли, мало нам казашки.
– Да ладно вам, Эльза Феликсовна, – примиряюще возразила вторая – полная дама с крашеными в рыжий цвет кудряшками на голове и в велюровой пижаме. – Такие же люди, как мы. Кто-то приезжает учиться за свои деньги, кто-то заработать, чтобы кормить семьи. От хорошей жизни никто на чужбину не поедет. Это я по себе знаю – несколько месяцев жила у дочери в Италии, не выдержала, вернулась. Чужие мы там, и все вокруг чужое. Посмотреть, погостить хорошо, интересно, а жить лучше дома.
– Вот и пусть у себя дома учатся и работают. Лезут и лезут в Москву, как тараканы.
– Если все приезжие вдруг уедут, то придется закрывать университеты, некого и не на что будет учить. И предприятия закроются – некому работать будет. И вся коммуналка встанет – там одни приезжие работают. Так что вы кушайте, Эльза Феликсовна, и не нервничайте, а то опять давление подскочит.
Спор прервала третья женщина, совсем молоденькая казашка. Она вошла осторожно, придерживая рукой живот, дошла до своей постели, бережно села, огляделась и улыбнулась Лейло:
– О, новенькая. После операции? Тебя как зовут? Я Асылым, можно просто Ася.
Лейло попыталась улыбнуться в ответ, назвала свое имя.
– А что с тобой случилось? В аварию попала?
– Нет, муж избил. Я пока сама толком не знаю, что со мной.
Женщины ахнули и сочувственно притихли. Эльза Феликсовна вновь принялась ворчать:
– Говорю же, одни бандиты понаехали! Гнать их всех надо. На улицу выйти страшно.
Женщина в кудряшках подошла, присела на край постели Лейло, погладила ее по руке:
– Ты, девочка, говори, если что нужно подать, принести… Мы поможем. Меня Людмилой Васильевной зовут. Ничего, все мы такими после операции были. А теперь, видишь, ходим. И ты скоро встанешь. Все будет хорошо.
В палату заглянула медсестра:
– Обход. Все по местам. Все лишнее с тумбочек убрали.
Людмила Васильевна поспешила на свое койко-место, Эльза Феликсовна зашуршала многочисленными пакетами. Через пару минут в палату вошли врач и медсестра. Врач быстро обошел женщин в палате, в последнюю очередь подошел к Лейло, пододвинул стул и сел рядом.
– Как наши дела? Где болит?
– Доктор, что со мной? Какую операцию мне сделали? Я не чувствую швов.
– У вас, дорогая, закрытый перелом левой ключицы, вывих плечевого сустава слева, рана на лбу, сотрясение мозга, многочисленные гематомы, разрыв слизистой пищевода и желудочное кровотечение. Вот такой букет. Швов у вас нет, потому что разрыв пищевода зашили через эндоскоп. Еще зашили рану на лбу. Сегодня голод, холод и покой, разрешаю только воду, понемножку, по глоточку. Завтра можно начинать пить бульон, постепенно, по ложечке. Есть кому сварить вам бульон?
– Есть, только надо позвонить, сообщить им, где я. Я сама не дотянусь до сумки, не могу достать телефон.
– Ну, с этим соседки помогут. Еще вопросы есть?
– Есть. Когда можно будет сесть, встать? Очень голова болит, когда лежишь. Сяду – легче станет, наверное.
– Садиться можно будет не раньше завтрашнего вечера. Вставать – послезавтра. Но не ходить! Встала, минуточку постояла, села. Ходить начнете с моего разрешения.
Доктор встал, повернулся к медсестре:
– Приподнимите изголовье кровати… немного... Вот так, достаточно.
Лейло удержала врача за полу халата:
– Доктор, пожалуйста, предупредите, чтобы мужа ко мне ни в коем случае не пускали! Я его очень боюсь. Убьет…
– Обязательно предупрежу, – успокоил ее врач и стремительной походкой покинул палату.
– Вот что значит мужчина, – раздался недовольный голос Эльзы Феликсовны, – на нас, старух, у него времени нет, а возле молоденькой так даже уселся, за ручку взял! Все они кобели, хоть врачи, хоть кто. А я ему неинтересна, даже шов не посмотрел… Брезгует, небось, старуху трогать.
Ей никто не ответил.
– Давай, я помогу тебе достать телефон, – подошла к Лейло Асылым.
Ираида примчалась в больницу в тот же вечер. В цветастом летнем платье с летящим подолом, в больших, в пол-лица, дымчато-сиреневых очках, в босоножках на каблуках она выглядела на фоне больничных халатов яркой бабочкой, залетевшей ненароком из другого мира. Узнав в распростертой фигуре с забинтованной головой и привязанной к телу рукой Лейло, она не удержалась от восклицания:
– Мама дорогая! Убиться веником ...
По выражению лица подруги Лейло поняла, что выглядит, мягко говоря, не очень. Хорошо, что сама себя не видит.
– Что, «красавица» я, да? – грустно спросила Лейло.
Но Ираида уже взяла себя в руки и принялась выставлять на тумбочку бутылочки с питьевой водой.
– Да, фигня! Заживет, – беззаботно ответила она. – Мне сказали, что тебе пока ничего нельзя, кроме воды, так я тебе принесла только воду. Взяла маленькие бутылочки, чтобы было удобно, а то полторашку ты и не подымешь, поди. Я твоим закинула постную курочку. Завтра мама сварит бульон и принесет, но это будет вечером, когда я смогу ее подменить и посидеть с детьми. У них все в порядке, переволновались только из-за тебя… А это для настроения.
Ираида водрузила на тумбочку банку с водой, сунула в нее букет астр, пододвинула к кровати стул, уселась и взяла Лейло за здоровую руку.
– Рассказывай давай, что произошло.
В дверь постучали. В палату вошел полицейский в наброшенной на мундир белой больничной накидке, окинул женщин цепким взглядом:
– Кто из вас Каримова Лейла Азизовна?
Лейло, как школьница на уроке, подняла здоровую руку.
Полицейский предъявил удостоверение и представился:
– Капитан Ямпольский, следователь уголовного розыска. Могу я задать вам несколько вопросов?
– Да, если вы ответите на мои, – ответила Лейло.
Ираида нехотя уступила капитану стул, отошла к окну и навострила ушки. Капитан достал из портфеля папку с бумагами, пристроил ее на коленке и приготовился записывать показания.
– Скажите, какие у вас с мужем взаимоотношения?
Лейло рассказала о несостоявшемся разводе.
– А как вы оказались на месте преступления, в том дворе? Вы туда пришли добровольно?
Лейло объяснила, как Алдар заманил ее в безлюдное место.
– До нападения между вами была ссора?
– Нет, он напал внезапно.
– То есть повода для агрессии вы не давали?
Лейло покачала головой.
– Ваш муж говорит, что вы его спровоцировали на нападение, и он действовал в состоянии аффекта.
Лейло снова отрицательно покачала головой и еще раз подробно рассказала все, что помнила.
– Вы будете писать заявление о возбуждении уголовного дела?
– Да.
– Не передумаете, не заберете потом свое заявление?
– Не передумаю. Скажите, где сейчас находится Алдар? Вы его арестовали?
– Он находится в СИЗО и будет под арестом до суда.
– Его посадят? Надолго?
– Это решит суд. Но, думаю, да.
Лейло вздохнула с облегчением. Жалости к мужу не было совсем. Она подписала протокол и заявление, приободрилась и даже почувствовала себя лучше, несмотря на утомление.
– Скажите, пожалуйста, а кто меня спас? Как я оказалась в больнице?
– Водитель мусоровоза и рабочий. Вам повезло, что именно в это время приехала мусороуборочная машина. Мужчины не растерялись и не только спугнули преступника, но и сумели его задержать, вызвали полицию и скорую. Можно сказать, вы им жизнью обязаны.
Капитан ушел. Следом засобиралась Ираида. Но прежде чем уйти, она нашла дежурную медсестру и санитарку, сунула им по купюре в карманы и попросила уделить внимание больной Каримовой: ну, там судно подать, белье поменять, лишний раз проведать, давление померить – словом, то, что делала она сама, работая санитаркой в уфимской больнице.
Время тянулось нестерпимо медленно. Лейло ожидала, что самым трудным для нее, привыкшей к сытной узбекской кухне, будет выдержать трехдневное голодание. Но как раз это она переносила более-менее спокойно. Гораздо труднее, к ее удивлению, оказалось выдержать постельный режим. Сколько раз она мечтала выспаться! Как завидовала дневному сну малышей в детском саду! Как часто ей хотелось прилечь хоть ненадолго! И вот, пожалуйста – спи, лежи, отдыхай, а она вся измучилась от вынужденного лежания. Спина затекла, а повернуться на бок нельзя. Голова непрестанно болит, в висках пульсирует кровь, а сесть нельзя. Как мучительна беспомощность! Ночью сна нет, в памяти вновь и вновь прокручиваются подробности пережитого ужаса. От воспоминаний бегут по щекам слезы, а плакать нельзя: от этого голова болит еще сильнее. Лейло считала часы до того момента, когда ей разрешат сесть. Хотя бы сесть! Она завидовала соседке Асылым, которая может подойти к окну, выйти в коридор. Когда же и она обретет такую возможность?
Продолжение следует...