День выдался морозным и безветренным, словно город застыл в стеклянной ловушке. Витя сидел у окна, переводя взгляд с учебника по математике на белую пелену во дворе. Снег выпал ночью, обильный и пушистый, превратив серый ноябрьский пейзаж в нечто чистое и временное.
— Вить! Иди гулять! — донёсся снизу знакомый голос.
Мальчик выглянул и увидел Женю и Костю, машущих руками. Они стояли в сугробах по колено, лица раскраснелись от холода, изо рта вырывались клубы пара. Витя колебался. Уроки не были сделаны, мама велела ему не уходить на улицу. Ждать её с работы дома. Но зов друзей, особенно в такой день, имел особую, почти физическую силу.
— Сейчас! — крикнул он в окно и, наскоро одевшись, выскочил на улицу.
Холод ударил по щекам, снег скрипел под ботинками. Друзья, увидев его, оживились.
— Ну наконец-то! Думали, опять с учебниками сидеть будешь, — хлопнул его по плечу Женя, самый рослый и решительный из троицы.
— Куда идем? — спросил Витя, закапываясь глубже в воротник куртки.
Костя, худощавый и всегда полный идей, улыбнулся:
— На заброшку. Хотим на верх забраться, посмотреть на город.
«Заброшкой» они называли полуразрушенное четырехэтажное здание на окраине района, бывшее общежитие какого-то забытого завода. Место было окружено ореолом легенд и строгих родительских запретов.
Витя почувствовал легкую дрожь, не от холода.
— Туда? Там же опасно. И мама…
— Ой, брось, «мама»! — перебил Женя. — Ты что, маленький? Все ходят. Там вообще круто.
Спорить было бесполезно. Дорога заняла около двадцати минут. Здание предстало перед ними мрачным и молчаливым. Окна, лишенные стекол, смотрели на мир черными провалами. Кирпичные стены потемнели от времени и влаги, с одной стороны зияла огромная трещина. Снег скрывал груды битого кирпича и мусора, придавая руине обманчиво-мирный вид.
Женя и Костя, не раздумывая, протиснулись в полузаваленный вход. Витя сделал глубокий вдох и последовал за ними, проваливаясь по колено в снежный нанос в проеме.
Лучи зимнего солнца, пробивавшиеся сквозь дыры в перекрытиях, освещали летающую в воздухе взвесь. Под ногами хрустел битый шифер и стекло. Первый этаж был почти целиком завален обломками, и друзья сразу же стали искать лестницу.
— Вот она! — крикнул Костя, указывая на бетонный пролет, лишенный перил.
Они полезли вверх. Шаги гулко отдавались в пустоте. На втором этаже было немного просторнее: длинные коридоры с зияющими дверными проемами, обрывки обоев, клочьями свисавшие со стен. Ничего интересного, только хлам — ржавые банки, обгоревшие доски, груды тряпья.
— Скукота, — констатировал Женя. — Наверх!
Третий этаж был похож на второй, только казался выше и пустыннее. А вот подъем на четвертый, последний, заставил сердце Вити забиться чаще. Лестница здесь была повреждена сильнее, некоторые ступени отсутствовали вовсе, приходилось перебираться, цепляясь за выступы. Но наконец они вышли на плоскую крышу, вернее, на то, что от нее осталось — открытую бетонную плиту, окаймленную низким, местами разрушенным парапетом.
И город открылся перед ними, как на ладони.
С высоты четырех этажей их маленький мир преобразился. Крыши домов утопали в белых шапках, трубы дымились, машины ползли по расчищенным улицам, словно игрушечные. Было тихо, безветренно и невероятно красиво. Они стояли молча, пораженные открывшейся панорамой. Даже Витя на время забыл о тревоге.
— Красиво, да? — тихо сказал Костя.
— Ага, — кивнул Витя.
И тогда Женя, не отрывая взгляда от горизонта, начал говорить. Голос его стал ниже, нарочито таинственным.
— Красиво-то красиво… Только место это нехорошее. Вы же не знали?
— Что? — обернулся к нему Костя.
— В прошлом году, — продолжал Женя, — прямо здесь, на этом этаже, нашли мужика. Мертвого. Говорят, висел он тут. Долго, пока его не спустили.
Витю бросило в холод. Он посмотрел под ноги, на грязный, запорошенный снегом бетон.
— Бред, — неуверенно буркнул Костя, но сам оглянулся через плечо.
— Не бред. Мой двоюродный брат в полиции работает, он рассказывал. Мужик какой-то несчастный. И теперь, — Женя понизил голос до шепота, — его призрак тут вечно торчит. Говорят, если поздно вечером сюда прийти, можно увидеть, как он стоит у края и смотрит вниз.
Наступила тишина, нарушаемая только далеким гулом города. Прежде безобидный вид с высоты теперь казался зловещим.
— Да ладно тебе страшилки рассказывать, — отмахнулся Костя, но в его голосе слышалась заинтересованность. — Если это правда, давайте проверим?
— Как? — спросил Витя, и ему сразу же захотелось отозвать этот вопрос.
Костя порылся в кармане и с торжествующим видом достал коробок спичек.
— Останемся до темноты. Посмотрим, правда или нет. А чтобы не замерзнуть, разведем костерок, погреемся.
Идея была безумной. Но подростковый азарт, смешанный со страхом, — гремучая смесь. Женя, видимо, не ожидавший, что его история приведет к такому развитию, сначала замялся, но потом, не желая ударить в грязь лицом, согласился.
— Вить, давай поищём дров, — сказал он, указывая на валявшиеся по углам крыши обломки досок и старую мебель.
Витя хотел отказаться. Хотел сказать, что это глупо и опасно, что пора домой. Но слова застряли в горле. Он молча принялся помогать Жене сносить в кучу относительно сухие палки и щепки. Костя, тем временем, озабоченно осматривал место для костра, в итоге выбрав защищенный от взглядов с улицы угол у полуразрушенной кирпичной стены.
Когда небольшая пирамида из хлама была готова, Костя чиркнул спичкой. Она потухла. Вторая вспыхнула и донесла огонь до бумажной обертки, которую он предусмотрительно подсунул под дрова. Сначала задымилось, потом затрещало, и наконец, вырвался робкий, но живой огонь. Они присели на корточки, протянули к теплу окоченевшие руки. Оранжевый свет затанцевал на их лицах, отбрасывая причудливые тени на голые стены.
И тут Витя не выдержал. Чувство, сильнее страха перед призраками, поднялось в нем — страх перед маминым разочарованием, перед скандалом, перед звонками и поисками.
— Я… я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора. Мама волноваться будет.
Женя и Костя посмотрели на него, и в их глазах мелькнуло нечто, что ранило Виту больнее любого насмешливого слова — чистое, неподдельное презрение.
— Серьезно? — фыркнул Костя. — Из-за мамы?
— Трусишка, — беззлобно, но отчетливо произнес Женя. — Боишься темноты или мамкиной юбки?
Слова, простые и грубые, попали точно в цель. Они звучали обидно, унизительно. Витя чувствовал, как кровь приливает к лицу. Он ненавидел себя в этот момент — за свою осторожность, за послушание, которое теперь казалось слабостью.
— Ладно, — тихо сказал он, снова опускаясь на корточки. — Остаюсь.
Женя одобрительно хлопнул его по спине. Костер трещал. Солнце, огромное и багровое, начало медленно сползать за линию крыш. Длинные синие тени поползли по снежным полям города. Красота сменилась тревожной, настороженной тишиной. Они перестали разговаривать, прислушиваясь к каждому шороху.
И вдруг позади них, в темноте уже захваченного вечером угла, с громким, сухим щелчком упала палка. Звук был негромким, но в напряженной тишине он прозвучал как выстрел.
Трое друзей вскрикнули в унисон — коротко, по-звериному. Разум отключился, остался лишь древний, животный страх. Они рванулись с места к лестнице, сбиваясь в кучу, толкая друг друга в спины.
Женя, самый сильный, вырвался вперед первым, исчезнув в черном провале лестничного марша. Костя, отчаянно отталкиваясь, рванул за ним. В панике он толкнул Витю, который задержался на долю секунды, оглядываясь на источник звука.
Толчок был сильным, не рассчитанным. Витя, пытаясь удержать равновесие, запутался в собственных ногах. Он почувствовал, как скользкая подошва его ботинка теряет сцепление с обледенелым бетоном. Мир опрокинулся. Он полетел к разрушенному парапету на краю крыши. Короткий, леденящий душу крик вырвался из его глотки сам по себе.
Он видел снег внизу. Видел далекие огоньки окон. Чувствовал леденящий ветер в лицо. И кричал так, как никогда в жизни не кричал.
И вдруг крик друзей, уже спусстившихсся вниз по лестнице, стал громче. В их голосах был не просто испуг, а настоящий ужас, граничащий с помешательством.
Витя не сразу понял, почему падение остановилось. Он замер, вися в пустоте, ощущая только жгучую боль в лодыжке, которую что-то — кто-то — сжало железной хваткой. Он повис вниз головой, раскачиваясь над четырехэтажной пропастью. Медленно, с трудом повернув голову, он увидел.
Руку. Бледную, почти прозрачную на фоне темнеющего неба, но твердую и реальную. Она держала его за ногу. И мужчину, который стоял на самом краю обрыва, наклонившись, и тянул его, с нечеловеческой силой затягивая обратно на этаж.
Витя ощутил под собой твердый бетон, холодный и шершавый. Он лежал на спине, задыхаясь, глотая воздух, и смотрел вверх. На мужчину, который спас его.
Тот стоял, слегка наклонившись, и смотрел на него большими, очень усталыми глазами. Он был одет странно не по погоде — в легкую ветровку, потрепанные джинсы и кеды. Лицо обычное, немолодое, с глубокими морщинами у рта и серыми тенями под глазами. Но на шее, отчетливо видимый даже в сгущающихся сумерках, был синий, похожий на веревочную петлю, след.
— Кто вы? — прошептал Витя, отползая на локтях. Страх никуда не делся, но его затмило ошеломление.
Мужчина выпрямился. Он не выглядел угрожающим. Скорее, бесконечно печальным.
— Я призрак, — просто сказал он. Голос был тихим, хрипловатым.
Витя, к собственному удивлению, не испугался этих слов.
— Вы… не похожи на призрака. Вы как обычный человек.
Мужчина слабо улыбнулся, и в этой улыбке была бездна тоски.
— Призраки на вид как обычные люди. Просто… застрявшие. Мы не отличаемся. Разве что отметинами. — Он слегка коснулся пальцами синего следа на своей шее. — И видеть нас живые могут только в одном случае: когда очень сильно напуганы. Когда разум отступает, а на его место приходит ужас. В другом состоянии… вы смотрите сквозь нас. Мы — часть пейзажа, сквозняк в пустой комнате, шепот в трубах. Вам просто не приходит в голову, что это может быть кто-то.
Витя медленно поднялся, не сводя глаз со спасителя.
— Что с вами случилось? Почему вы здесь?
Призрак отвернулся, посмотрел на темнеющий город, в котором зажигались один за другим огни.
— Однажды я все потерял, — начал он тихо, будто рассказывал самому себе. — Жена ушла, сказав, что я пустое место. На работе сказали, что я больше не нужен. Друзья… куда-то разбежались. И я, такой слабый, такой безвольный, решил, что это конец. Что больше нет сил и смысла. Пришел сюда, в тот день, когда шел первый снег…
Он замолчал. Витя не дышал, слушая.
— И теперь я здесь. Потому что так нельзя. Потому что тело — это дар, а я его… выбросил. Согрешил против него. И мое наказание — стоять и смотреть. Смотреть, как жизнь идет дальше. Как у тех, у кого проблемы побольше моих, находятся силы вставать каждое утро. Как дети смеются во дворе. Как старики медленно идут, держась за руки. Как свет зажигается в окнах, где люди ссорятся, мирятся, готовят ужин, просто живут. Я все это вижу. И каждый день плачу. От зависти? Нет. От стыда. От понимания, какой дурью была моя слабость.
Он повернулся к Вите, и в его глазах горела какая-то странная, бережная серьезность.
— Ты больше не приходи сюда. Никогда. Потому что следующий раз я могу не успеть. Или просто не быть здесь. И тогда ты упадешь. И твоя мама… твой папа… они будут плакать. Не один день, не один год. Они будут плакать всю оставшуюся жизнь. Такой холод поселится в их доме, от которого никогда не согреться. Ты понимаешь?
Витя кивнул, не в силах вымолвить ни слова. По его щекам текли слезы, но он их не замечал.
Призрак начал меняться. Его очертания стали терять четкость, расплываться, как картинка в старом телевизоре.
— Ты успокоился, — произнес он, и голос его звучал уже откуда-то из воздуха, из самого морозного ветерка. — Страх уходит, и со страхом — твое видение. Я исчезаю для тебя. А теперь иди. Иди домой. Цени свою жизнь, мальчик. Она только начинается. И в ней будет все: и радость, и боль, и потери, и находки. Все. И это — самое большое чудо.
Он исчез. На том месте, где он стоял, лежала только тень от кирпичной стены да легкое марево над потухающими углями костра.
Витя стоял еще несколько минут, дрожа всем телом. Потом он развернулся и, не оглядываясь, почти бегом бросился к лестнице. Он не думал о Жене и Косте, не думал о том, что скажет маме. Он думал только о теплом свете в окне их кухни, о маминых руках, о папином голосе. О простом, таком хрупком и такому прочном чуде — возможности дышать, чувствовать холод, видеть звезды, которые теперь одна за другой зажигались над городом.
Он бежал по темным улицам, и снег под его ногами скрипел уже не угрожающе, а по-домашнему, по-новогоднему. Он бежал к своему дому, к своей жизни, которая, как оказалось, была бесценным сокровищем. А сзади, на заброшенной крыше, в полной темноте, у самого края, стояла одинокая, почти невидимая тень. И смотрела на огни города. И плакала. Тихими, невидными никому слезами, которые замерзали в ледяном воздухе и падали вниз, как алмазная пыль.