Жили-были на свете молодые люди – Вася да Катя. Решили они пожениться. Дело, в общем, обыкновенное, известное. Другие женятся – и ничего, живут. Подумали и эти.
Васин отец, Пантелеич, человек простой, прямой, обрадовался даже.
– Что ж, – говорит, – Василий остепенился. Будет у него своя печаль, своя ответственность это развивает. И потом, девица видная, работящая, квартира у нее отдельная. Хороший выбор.
А вот мама Васина, Анфиса Петровна, губы поджала:
- Ну, кто ж это, Катя какая-то, – вздыхала она. – Простая девушка, без полёта. А наш Василёк… Вы посмотрите на него: профиль-то какой, волосы, чуб, на артиста похож. Ему бы пай-девицу, с манерами, из интеллигентной семьи. А это что? Простушка.
Но Василёк, он же Вася, был парень упрямый, влюбленный, сказал:
- Мама, это моя любовь и долг перед ней.
И женился.
Свадьбу сыграли скромненько, без излишеств. Гостей накормили, напоили чаем и не только, хором спели «Горько!». Анфиса Петровна в уголке сидела с лицом, как будто её не угостили, последнюю плюшку отобрали, голодом морят и всячески обижают.
Стали молодые жить в Катиной квартирке: уютно, чисто. По выходным, как водится, к родителям Васиным наведывались: чайку попить, новостями обменяться.
И тут начиналось главное действие, можно сказать, обоюдное непорочное занятие. Анфиса Петровна разворачивалась во всей красе.
Сидит, бывало, вся семья за столом, пирог с капустой едят.
– Васенька, милый, – начинает Анфиса Петровна, ласково так, – вот кусочек тебе, побольше. Ты у нас работаешь, силы тебе нужны. Посмотрите, какой он у меня бледненький стал, наверное, плохо кушает.
Вася, весьма откормленный и румяный, жуёт пирог.
– Да нет, мама, я нормально питаюсь, Катька готовит - отпад.
– Как это нормально? – свекровь на Катю покосилась. – Катерина, ты, может, ему не досаливаешь? Он у нас с детства любил, чтобы посолонее. И суп ему на втором бульоне надо. Первый всегда вредный.
Катя молчала, губы в ниточку, говорить что-то свекрови бесполезно.
Или другая сцена. Показывает Анфиса Петровна фотографии.
– Вот Васенька в три года. Аполлончик, пупсик,все на пляже ахали. А вот в школе. Сразу видно – незаурядная натура. А это… – она брезгливо перелистывала страницу, где была Катя с Васей, – ну, это, конечно, мелочь…
Прошло время. Родилась у Васи с Катей девочка, Оленька. Думаете, бабушка смягчилась? Как бы ни так. Любила она внучку, это да, но схема нелюбви к Кате оставалась незыблемой.
Сидят, Оленьку на руках качают.
– Вся в отца, – умиляется Анфиса Петровна. – Глазки Васины, носик Васин: ни одной черты от посторонних не взяла, а умница какая понятливая. Это у нее Васин характер, гены.
Катя тут уже не выдерживала.
– Анфиса Петровна, она же на меня вроде как больше похожа. Вася блондин, а Оля темненькая, как я.
– Ну, что ты, милочка,– отрезала свекровь. – Ни капельки, разве что упрямство. Это, я думаю, не от хорошей жизни. Василёк мой терпеливый, золотой человек, всё сносит.
Пантелеич, отец, в таких случаях кряхтел, газету поднимал и уходил в туалет читать – место, по его словам, единственно спокойное в доме.
А Вася ко всему тому привык, будто не о нём речь. Иногда даже поддакивал:
– Да, мама, я в детстве действительно крепким был.
И глядел на Катю с таким видом, мол, потерпи, она же мать, она от любви.
Так и жили. Уже и внучка в школу пошла, а в доме Пантелеича и Анфисы Петровны ничего не менялось: Вася был хороший, Катя – плохая. Система работала без сбоев, как дорогие швейцарские часы.
И только однажды Пантелеич, выпив лишнюю рюмку коньяку по случаю дня рождения Оленьки, пробурчал себе под нос, но так, что все услышали:
– А по-моему, это Катя-то у нас золото. С таким-то ансамблем родственников живет – и не развелась ещё. Герой семейного фронта, ей-богу.
Но его, конечно, никто не послушал, потому что главная семейная истина была давно установлена и в полемике не нуждалась.
И вот, стали замечать Пантелеич с Анфисой Петровной некую эволюцию в семейных визитах, а именно – эволюцию в сторону убывания.
Сначала Вася стал заезжать один всё чаще.
- Катя, — говорил он, развязывая шарфик, который ему когда-то Катя связала, — Катя с Оленькой заняты: то уроки, то кружок музыкальный. Неудобно отрывать.
Потом – ещё реже.
- Катя, — вздыхал Васенька, уже как-то бледнее и беспомощнее прежнего, — Катя что-то устала. Говорит, хочет отдохнуть в выходные.
Анфиса Петровна губы поджимала уже не от брезгливости, а от торжества.
– Я же говорила, что нет в ней семейного духа. Мужа от родного очага отвадила, холодная женщина.
Пантелеич ворчал:
- Может, очаг-то тут и не причём? Может, просто надоело человеку одни и те же граммофонные пластинки каждую неделю слушать?
Но его, как всегда, не услышали.
А потом грянул гром, можно сказать, бытовой и цивильный. Катя, эта самая «простая девушка без полёта», взяла да и выставила Василия из своей отдельной квартиры, совсем, с чемоданом и тем же шарфиком.
Ух, как взметнулась тут Анфиса Петровна, как взволновалась! Можно сказать, нашла, наконец, своё истинное призвание – ругать невестку на законных основаниях.
– Ах, подлая! Ах, выжига! – кричала она, чуть ли не на весь подъезд. – Золотого человека на улицу выбросила, забрала квартиру, ребёнка. Да она ему жизнь сломала, нашему красавчику, нашему Аполлончику.
Вася сидел на родительском диване, похожий теперь не на артиста, а на подопытного кролика после неудачного эксперимента, и кивал. Кивал и вздыхал.
– Ну, ничего, сынок, – утешала его мать, – мы тебя спасём. Мы тебя здесь пропишем, у нас свой дом, отогреешься душой.
И прописали, отогревать стали. Точнее, отогревала Анфиса Петровна. Пантелеич всё больше молчал и косился на взрослого сына, расположившегося на отцовском кресле с газетой.
Бедный Васенька, видите ли, от горя, что разводится, запил. С работы, понятное дело, ушёл – какой уж там труд в таком душевном состоянии? И пошла новая жизнь. Анфиса Петровна, как верный кассир сберегательной кассы, стала выдавать сыночку «денежку»: на проезд, на «выпить и отдохнуть».
Проходили недели, месяцы. Вася пил, не работал, лежал на диване. Горе его, судя по расходам, было глубоким и бездонным.
И тут в тихую жизнь родителей понемногу стал закрадываться червь сомнения. Сначала – в лице Пантелеича.
– Слушай, – начал он как-то за ужином, глядя на Васю, который ковырял вилкой котлету. – А когда ты работать-то собираешься? Горе – горем, а билет в кино, извини, уже прилично стоит, не говоря о прочем.
Вася вздыхал. Анфиса Петровна бросала на мужа грозный взгляд:
– Пантелеич, он же морально травмирован. Ты дай человеку в себя прийти. Он опять станет прежним – прекрасным, подарки нам носить будет, работать. Просто нужно время и материнская любовь.
Но время шло. Любовь материнская, выражавшаяся в регулярной выдаче «денежки», иссякала вместе с её запасами на сберкнижке, а Васенька не становился прежним. Он становился тихим, вечно просящим и слегка опухшим.
И вот, в один прекрасный день, когда Анфиса Петровна в очередной раз отказалась дать на «беленькую», сославшись на дороговизну курицы, случилось великое прозрение. Случилось оно в форме обыкновенной семейной ссоры.
Пантелеич, окончательно выведенный из себя, рявкнул:
– Да когда кончится это безобразие? Мужик в расцвете лет на шее у стариков сидит: ни работы, ни денег!.Катя, говоришь, плохая? А кто, интересно, все эти годы тебе носки целые покупал? Кто нам на юбилей тот самовар электрический принёс, а? Ты что ли? Ты нам пачку дешёвого чаю приволок и то половину просыпал.
Вася потупился. Анфиса Петровна открыла рот для возражения, но Пантелеич был неуёмен:
– Молчи, я всё выяснил, встретил я соседку их, тётю Глашу. Так она, между прочим, проговорилась: все эти подарочки – от конфет на 8 марта до моей новой рубахи – это Катя покупала. Она же и деньги в дом в основном носила. А ты все на нее бочку катила, что она «простая». Она, милая моя, тянула всю семью материально, а этот твой Аполлончик, оказывается, ещё с прошлой работы половину премии пропивал, деньги занимал, так Катя за него долги отдавала. Вот и вся музыка.
В комнате повисла тишина, Анфиса Петровна смотрела то на мужа, то на сына. Её прекрасный сынок не смотрел ни на кого, изучал узор на скатерти, будто видел его впервые.