Начало
– Ты понимаешь, что ты наделала?
Голос свекрови в трубке. Семь утра, суббота. Я ещё не успела допить кофе.
– Валентина Петровна, доброе утро.
– Какое утро?! Кирилл ночевал у нас! На раскладушке! В сорок лет – на раскладушке у матери! Ты его вышвырнула, как бродягу!
Я стояла на кухне босиком. Пол холодный – февраль, старый дом, плитка. Лёша спал в своей комнате. Первая спокойная ночь за долгое время. А теперь – свекровь.
– Валентина Петровна, вы знаете, почему я его попросила уйти?
– Он мне рассказал! Ты устроила истерику из-за какой-то сотрудницы! Приревновала! Нормальный мужик не может с коллегой встретиться?
– Он привёл любовницу в нашу квартиру. Шесть лет. Каждую неделю.
– Глупости! Кирилл не такой!
Я поставила кофе на стол. Руки спокойные. Голос – ровный.
– Валентина Петровна, у меня есть сорок семь фотографий и четыре года переписки. Могу прислать.
Пауза. Три секунды. Четыре.
– Что за фотографии?
– Ваш сын целуется с Юлией Морозовой у нашего подъезда. Каждый понедельник и четверг. Соседка фотографировала с балкона. Пять месяцев подряд.
Молчание. Долгое, тяжёлое. Я слышала, как свекровь дышит – тяжело, со свистом. Давление. У неё всегда давление.
– Пришли, – сказала она тихо. Совсем другим голосом.
Я отправила три фотографии. Самые очевидные. Где руки, где поцелуй, где обручальное кольцо крупным планом.
Валентина Петровна не перезвонила. Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.
Позже Кирилл скажет: «Мать со мной три дня не разговаривала. Из-за тебя». Из-за меня. Конечно.
***
Замки я поменяла в понедельник. Мастер пришёл в девять утра, закончил к одиннадцати. Два новых замка, усиленная пластина. Четыре тысячи восемьсот рублей. Дешевле, чем один ужин Кирилла с Юлией в ресторане.
Я понимала, что юридически это спорный шаг – прописка даёт право проживания, даже если ты не собственник. Но мой адвокат предупредила: «Формально он может оспорить. Но пока суд не начался, действуйте. Он вряд ли пойдёт в полицию – ему сейчас не до скандалов». Адвоката мне посоветовала подруга с работы – Светлана Марковна, шестьдесят два года, сорок лет в семейном праве. Я нашла её ещё в выходные, сразу после разоблачения.
Вечером он пришёл. Стоял на лестничной площадке, крутил старый ключ, дёргал дверь.
– Вера! Открой!
Я подошла к двери. Говорила через неё, не открывая.
– Кирилл, твои вещи собраны. Три коробки. Стоят у двери. Я вынесу завтра днём. Забери.
– Ты не имеешь права!
– Я подала на развод и на снятие тебя с регистрации. Хочешь оспорить – оспаривай через суд.
– Я прописан!
– Прописка – это регистрация, не право собственности. Это знает любой юрист. А суд разберётся.
Удар кулаком по двери. Один. Гулкий.
– Я подам в суд!
– Подавай.
Тишина. Потом – шаги по лестнице. Вниз. Хлопнула входная дверь подъезда.
Я прислонилась лбом к двери. Холодная. Металлическая. Надёжная. С новыми замками.
Лёша вышел из комнаты.
– Мам, это папа был?
– Да, зайчик.
– Он не будет жить с нами?
– Пока нет.
Лёша кивнул. Не заплакал, не закричал. Просто кивнул и пошёл обратно в комнату. И от этого кивка мне стало страшнее, чем от всех криков Кирилла. Потому что одиннадцатилетний мальчик не удивился.
Не удивился, что отец больше не живёт дома. Как будто ждал.
***
Через три дня позвонила Юлия Морозова.
Незнакомый номер. Я взяла трубку – думала, с работы.
– Вера? Это Юля. Юлия Морозова.
Я чуть не уронила телефон. Но нет – привычка. Держать всё крепко.
– Слушаю.
– Я– Мне нужно с вами поговорить. Я хочу, чтобы вы знали – я не знала, что вы существуете. Первый год.
– А потом?
Пауза.
– А потом узнала. И осталась.
Честность. Наглая, голая честность. Я не ожидала.
– Зачем вы звоните?
– Потому что Кирилл мне сказал, что вы давно не вместе. Что вы живёте как соседи. Что у вас всё кончено. Он обещал, что через полгода разведётся.
– Шесть лет назад?
– Да. Первый год я не знала про вас. А потом пять лет он говорил «скоро, скоро». Потом – «надо решить вопрос с квартирой». Я поняла, что он не разведётся. Месяц назад хотела уйти. Он уговорил.
Я стояла у окна. За окном – начало марта, серый, с остатками снега. Двор, качели, лавочка. Тамара Львовна на своём балконе, в пуховике. Машет мне. Я машу в ответ.
– Юлия, я не буду с вами обсуждать Кирилла. Это не мой муж больше. Решайте сами.
– Я уже решила. Я ушла от него. Вчера.
– Хорошо.
– Вера. Простите.
Я положила трубку. Села на табурет. И впервые за эти недели – не злость, не холод, не арифметика. Тоска. Тупая, тяжёлая, как камень в животе.
Эта девочка. Двадцать девять лет. Она тоже поверила ему. Как я в двадцать три. Он умеет – Кирилл. Он красиво говорит, широко улыбается, дарит часы и ужины. А потом говорит «скоро» и тянет годы.
Она ушла через шесть лет. Я – через четырнадцать. Разница – в восемь лет и в одном ребёнке.
Камень в животе. Но я справлюсь. Я всегда справляюсь.
***
Кирилл нанял адвоката через неделю. Хороший адвокат, дорогой. Костюм, галстук, портфель.
Позвонил мне:
– Вера Игоревна, мой клиент Кирилл Андреевич Савельев претендует на долю в совместно нажитом имуществе, а именно – квартиру по адресу...
Я дослушала. Записала. И позвонила Светлане Марковне.
– Верочка, не паникуйте, – сказала Светлана Марковна. – Квартира оформлена на вас. Первоначальный взнос – дарственная от родителей, это подтверждается документами. Ипотеку вы платили из зарплаты, это тоже доказуемо. Его вклад был, но ваш – больше и задокументирован лучше.
– Он прописан.
– Прописка – это регистрация, не право собственности. Выписать можно через суд, тем более при таких обстоятельствах развода. У вас ведь есть доказательства измены?
– Сорок семь фотографий. Четыре года переписки. И показания соседки.
– Более чем достаточно.
Я положила трубку и выдохнула. Первый раз за неделю – полной грудью.
***
Но Кирилл не собирался проигрывать. Он привык побеждать. В бизнесе, в спорах, в жизни. И он ударил туда, где больнее всего.
Через Лёшу.
Пятница, шесть вечера. Лёша у себя, делает уроки. Звонит телефон – у Лёши, не у меня. Разговор на пять минут. Потом сын выходит на кухню. Лицо серьёзное, взрослое.
– Мам, папа говорит, что ты его выгнала из-за ерунды. Что он ничего плохого не делал.
Сердце упало. Даже не упало – рухнуло. Как книга с полки – тяжело, плашмя.
– Лёш, это не ерунда.
– А что тогда?
Мой одиннадцатилетний сын спрашивает, почему отец не живёт дома. И я не могу сказать правду. Не хочу. Потому что это его отец. И ребёнок не должен выбирать сторону.
– Папа сделал то, чего нельзя делать в семье. Я не могу рассказать подробности, потому что это взрослые дела. Но я не выгнала его из-за ерунды. Поверь мне.
Лёша смотрел. Долго. Одиннадцать лет – возраст, когда уже понимаешь больше, чем взрослые думают.
– Ладно, – сказал он. – Я тебе верю.
И ушёл к себе. А я стояла на кухне и давила ладонью грудину, потому что внутри болело так, что не продохнуть. Не из-за Кирилла. Из-за того, что мой сын стал заложником взрослой подлости.
Вечером я написала Кириллу: «Если ты ещё раз будешь настраивать Лёшу против меня – я расскажу ему всё. С фотографиями. Ты этого хочешь?»
Ответ пришёл через минуту: «Ты бы не посмела».
Я не ответила. Потому что он был прав – я бы не посмела. Лёша – ребёнок. Но Кирилл об этом не узнает.
***
Финансовый удар пришёл через две недели.
Я пошла оплатить коммуналку. Карта не прошла. Попробовала ещё раз – отказ. Зашла в приложение банка.
Совместный счёт: ноль рублей. Ноль. Вчера было сто семьдесят восемь тысяч.
Кирилл снял всё. За один раз. Без предупреждения.
Я стояла в очереди на почте – платила наличными, старый способ – и руки наконец задрожали. Впервые за все эти недели. Не от страха. От ярости.
Сто семьдесят восемь тысяч. Наши общие деньги. Моя зарплата за три месяца.
Позвонила Светлане Марковне.
– Верочка, это подло, но юридически – он имел право. Счёт совместный, оба имеют доступ. Но в суде это сыграет против него. Особенно если до развода. Зафиксируйте дату и сумму, возьмите выписку в банке.
– А мои деньги?
– Ваш личный счёт он тронуть не может. Он о нём знает?
– Нет.
– Хорошо. Не говорите.
Двести шестнадцать тысяч на личном счёте. Шесть лет я откладывала по три тысячи в месяц. Копейки для Кирилла. Подушка безопасности для меня.
***
Суд. Первое заседание – апрель. Холодный зал, деревянные скамьи, запах бумаги и пыли.
Кирилл пришёл в костюме. С адвокатом в таком же костюме. Оба серьёзные, оба с папками. Кирилл даже галстук надел – я таких за четырнадцать лет на нём не видела.
Его позиция: квартира – совместно нажитое имущество. Он вкладывал, он ремонтировал, он платил часть ипотеки. Делить пополам.
Моя позиция: квартира оформлена на меня. Первоначальный взнос – целевой дар родителей, подтверждённый документами. Ипотека закрыта, основная часть – из моей зарплаты. Кирилл – прописан, но не собственник.
Светлана Марковна говорила спокойно. Документы, расчёты, выписки. Олег с того ужина был прав – без таких, как я, бизнес не стоит.
Кирилл сидел и краснел. Я видела, как его адвокат нервничает – документы были железные.
Судья назначила следующее заседание через месяц. Попросила дополнительные бумаги.
Мы вышли из зала. Кирилл догнал меня в коридоре.
– Вера, давай договоримся без суда. Мне нужна квартира.
– Тебе? Зачем? Юлия же тебя бросила.
Он дёрнулся, как от пощёчины.
– Откуда ты...
– Она мне позвонила. Сама. Через три дня после того, как ты ушёл.
Кирилл побледнел. Потом покраснел. Потом развернулся и ушёл. Его адвокат шёл следом, на ходу что-то говоря. Кирилл не слушал.
А я стояла в коридоре суда, и тяжесть внутри стала чуть легче. Не ушла. Но стала легче.
***
Через неделю Кирилл пришёл ко мне на работу.
Я не ожидала. Никто не ожидал. Бухгалтерия районной администрации – тихое место. Четыре женщины за столами, папки, калькуляторы, запах кофе из электрочайника. И вдруг – Кирилл в дверях. Без костюма, в куртке, небритый. Глаза красные.
– Вера, мне нужно поговорить!
Коллеги подняли головы. Наташа перестала печатать. Марина отставила чашку. Ольга Сергеевна, начальница, сняла очки.
– Кирилл, это моё рабочее место. Не здесь.
– А где?! Ты не берёшь трубку! Ты сменила замки! Ты настроила мою мать против меня!
– Я показала твоей матери фотографии. Дальше она сама решила.
– Ты мне жизнь сломала!
Тишина. Все четыре женщины смотрят. Наташа – с сочувствием. Марина – с ужасом. Ольга Сергеевна – с холодной яростью, которую я у неё видела только однажды, когда налоговая прислала ошибочное требование.
Я встала. Стул отъехал назад, скрипнул по полу.
– Я тебе жизнь сломала?
Голос тихий. Тише, чем обычно. Почему-то в самые страшные моменты я говорю тихо, а не громко.
– Шесть лет, Кирилл. Больше шестисот раз я вышла из собственной квартиры, чтобы ты мог привести туда Юлию Морозову. Двадцать девять лет, риелтор, рыжий отлив в волосах – помнишь? Всё это время я сидела с Лёшей на лавочке в торговом центре в минус девятнадцать, пока ты пил вино на моём диване с другой женщиной. Столько лет ты называл меня «простой бухгалтер», пока я платила ипотеку за квартиру, в которой ты её принимал.
Я достала телефон. Открыла фотографии. Повернула экран к нему.
– Вот это – ваш поцелуй у подъезда. Шестнадцатое октября. Вот это – двадцатое. Вот это – двадцать седьмое. Хочешь, покажу все сорок семь?
Кирилл смотрел на экран. Лицо – серое. Не белое, как тогда, в кабинете. Серое.
– Так кто кому жизнь сломал?
Он стоял. Молчал. Адвоката рядом не было. Костюма не было. Было только это – серое лицо, красные глаза и мятая куртка.
Ольга Сергеевна встала.
– Молодой человек, вы находитесь в государственном учреждении. Прошу вас покинуть помещение. Или я вызову охрану.
Кирилл повернулся и вышел. Без слов. Без хлопка дверью. Просто вышел, как воздух выпустили из шарика.
Я села. Ноги не держали. Совсем.
Наташа принесла воды. Марина – салфетку, хотя я не плакала. Ольга Сергеевна подошла и положила руку мне на плечо. Ничего не сказала. Просто положила руку. Тяжёлую, тёплую.
***
После этого дня Кирилл перестал звонить.
Но я не остановилась. Я сделала то, за что меня до сих пор осуждают.
Помните Олега? С того ужина, где я была «простым бухгалтером»? Я позвонила ему. И Антону. И ещё двоим. Всем четверым партнёрам, которые сидели за моим столом и ели мои рёбра.
Каждому я отправила три фотографии. И одно предложение: «Это человек, с которым вы ведёте бизнес. Решайте сами, стоит ли ему доверять».
Олег ответил сразу: «Вера, спасибо. Давно подозревал, что он и в делах нечестен».
Антон не ответил.
Двое других прочитали и промолчали.
Через неделю у Кирилла сорвался крупный контракт. Я узнала случайно – от Олега. Он сказал: «Заказчик навёл справки. Репутация – вещь хрупкая».
Я понимала, что перешла черту. Одно дело – выгнать из квартиры. Другое – ударить по бизнесу. Его бизнес – это ведь не только он. Там двадцать человек работают. У них семьи, кредиты, дети.
Но я отправила. И не жалею. Или жалею. Сама не пойму.
***
Только адвокат писал – раз в неделю, сухие письма на электронную почту.
Второе заседание суда. Третье. Четвёртое.
Светлана Марковна работала спокойно. Документы, документы, документы. Выписка о первоначальном взносе. Договор дарения от моих родителей. Справки о моих зарплатных перечислениях в счёт ипотеки – каждый месяц, десять лет, шестьдесят пять тысяч. Выписка с совместного счёта, где Кирилл снял сто семьдесят восемь тысяч в период бракоразводного процесса.
Адвокат Кирилла сдулся к третьему заседанию. Его аргументы – «вкладывал в ремонт», «покупал мебель» – разбивались о мои папки. Потому что я хранила каждый чек. Четырнадцать лет чеков. Папка за папкой, год за годом.
На четвёртом заседании судья вынесла решение. Квартира – моя. Кирилл утрачивает право проживания и снимается с регистрации. Раздел движимого имущества – по списку.
Кирилл сидел на скамье и крутил часы на запястье. Те самые, швейцарские. Сто тысяч. Крутил и крутил, как будто хотел открутить время назад.
Не получится.
***
Лёша видел отца раз в две недели. По выходным. Кирилл забирал его утром, привозил вечером. Лёша возвращался задумчивый, но не грустный. Однажды сказал:
– Папа живёт в однушке на Лесной. Там грязно.
– Он взрослый. Разберётся.
– Мам, а почему ты мне не рассказываешь, что он сделал?
Я замерла. Нож в руке – я резала помидоры для салата.
– Потому что это твой папа. И я не хочу, чтобы ты его ненавидел.
– Я не буду ненавидеть. Но мне одиннадцать, мам. Я не маленький.
Я положила нож. Посмотрела на сына. Одиннадцать лет. Мои глаза, Кирилловы плечи. Серьёзный, тихий. Слишком серьёзный для одиннадцати.
– Когда тебе будет четырнадцать, расскажу. Если захочешь.
– Ладно.
Он ушёл. А я стояла и думала: правильно ли я делаю? Что молчу. Что не рассказываю. Кирилл-то не молчит – он Лёше говорит, что «мама ошиблась», что «мама погорячилась», что «мама не даёт папе вернуться домой».
Но я молчу. Потому что мать – это не тот, кто тянет одеяло. Мать – это тот, кто держит одеяло, когда ребёнку холодно.
***
Полгода прошло.
Развод оформлен. Документ – тонкий, казённый, с печатью. Четырнадцать лет брака – одна страница формата А4.
Квартира – моя. Суд подтвердил.
Кирилл снимает однушку на Лесной, восемнадцать квадратных метров. Платит тридцать пять тысяч в месяц. Алименты – двадцать пять процентов от официального дохода. Немного, потому что большая часть у него «серая». Но Светлана Марковна сказала: «Подождите, разберёмся».
Юлия Морозова ушла от Кирилла почти сразу после того, как он переехал из нашей квартиры – она сама позвонила мне через три дня и сказала, что всё кончено. Выяснилось, что без трёхкомнатной квартиры, без джипа (лизинг, как оказалось, не собственность) и без образа «успешного бизнесмена, который вот-вот разведётся» – Кирилл ей не нужен.
Шесть лет. Он обещал ей «скоро». Шесть лет она ждала. И ушла через месяц, когда стало ясно, что «скоро» не будет.
Ирония. Страшная, горькая ирония. Мы обе ждали. Обе верили. Обе – дуры.
***
Свекровь – Валентина Петровна – позвонила один раз, в мае. Коротко.
– Верочка, я хочу видеть Лёшу.
– Лёша может приходить к вам, когда захочет. Я не запрещаю.
– Спасибо.
Пауза.
– И– Верочка. Я не знала. Правда не знала.
– Я вам верю, Валентина Петровна.
– Ты правильно сделала.
Она повесила трубку. Я стояла с телефоном и думала: вот. Свекровь – женщина другого поколения, жена офицера, «семья – это святое» – она сказала «правильно». А Кирилл до сих пор говорит, что я «разрушила семью».
Не я разрушила. Он разрушил. Каждый понедельник и четверг, шесть лет подряд.
***
Общие друзья разделились. Олег – тот самый, с ужина – позвонил и сказал: «Вера, если что-то нужно – обращайся. Кирилл мне врал в лицо четыре года. Я с ним больше не общаюсь». Антон – промолчал, остался «нейтральным», что в переводе значит «на стороне Кирилла, но стесняется сказать». Два других – просто пропали. Как будто и не было.
Коллеги на работе – наоборот. После того, как Кирилл устроил сцену, они стали ближе. Наташа приносила мне обеды. Марина подвозила Лёшу из школы, когда я задерживалась. Ольга Сергеевна – просто была рядом. Тихо, без лишних слов.
Тамара Львовна с третьего этажа стала приглашать на чай по субботам. Пирог пекла. С яблоками. Каждую неделю – новый рецепт.
– Верочка, ты молодец, – говорила она, наливая чай в чашку с розочками. – Я в своё время не смогла. Тридцать лет терпела. А ты – смогла.
– Мне страшно, Тамара Львовна.
– Конечно страшно. Но ты же уже сделала самое трудное.
Да. Сделала.
***
Вечер. Август. Окна открыты, пахнет тополями и дождём.
Лёша сидит за компьютером – читает книгу по списку на лето. Я на кухне – ужин. Простой: макароны, котлеты, салат. Не одиннадцать тысяч. Триста рублей.
На правой руке – белая полоска от обручального кольца. Кольцо лежит в ящике прикроватной тумбочки. Не выбросила – не смогла. Но и носить – не стала.
Телефон звякнул. Сообщение от Кирилла. Первое за месяц.
«Вера, мне нужно поговорить. Я понял, что ошибался. Давай попробуем ещё раз».
Я прочитала. Перечитала. Поставила телефон на стол экраном вниз.
Макароны закипели. Я убавила огонь. Достала дуршлаг.
«Давай попробуем ещё раз». Шесть лет обмана – и одно сообщение. Без звонка, без встречи. Текстом. Как деловое предложение. «Давай попробуем».
Я слила воду. Пар ударил в лицо, тёплый и влажный. И я подумала: нет. Не потому что злюсь. Не потому что не могу простить. А потому что та женщина, которая четырнадцать лет кивала и уходила по расписанию – её больше нет. Она осталась на лавочке у эскалатора, в торговом центре, в минус девятнадцать.
Я не ответила. Убрала телефон. Позвала Лёшу ужинать.
Мы сидели на кухне, ели макароны с котлетами и разговаривали о том, что он прочитал. За окном начался дождь. В квартире было тепло. Тихо. И пахло только моими духами – той самой «Лавандой», к которой я привыкла за столько лет.
***
Прошло полгода с того дня, как я застала Кирилла с Юлией в кабинете.
Развод оформлен. Квартира моя. Кирилл в однушке. Юлия его бросила. Свекровь молчит. Лёша со мной.
Общие знакомые до сих пор обсуждают. Половина говорит: «Вера молодец, правильно сделала». Другая половина: «Нельзя так. Выгнать мужа при любовнице – ладно. Показать фото свекрови – ладно. Но отправить снимки его деловым партнёрам? Из-за неё люди могут потерять работу. Это не справедливость, это месть».
Может, и месть. Может, можно было остановиться раньше. Не трогать его бизнес. Не втягивать посторонних. Развестись тихо, забрать квартиру и жить дальше.
Но столько раз. Столько лет. Моя квартира, моя кровать, мой дом. Мой сын на лавочке у эскалатора.
Сегодня я сняла со стены нашу свадебную фотографию. Четырнадцать лет назад. Я – молодая, с распущенными волосами. Он – в костюме, с широкой улыбкой. Счастливые. Или нет – мы просто ещё не знали.
Фотографию я положила в ящик. К кольцу. Закрыла ящик.
И пошла пить чай. Крепкий, с лимоном. У окна. Как в тот первый вечер, когда он ушёл.
Перегнула я тогда? При Юлии, при свекрови, при коллегах – ладно. Но фотографии партнёрам – это уже не про семью. Это про его работу, его сотрудников, их зарплаты.
Имела я право? Или месть ослепила?
Как бы вы поступили?
Понравился рассказ? Ставьте реакции и подписывайтесь❤️
Читайте также: