– Вер, я сегодня опять дома работаю. Клиент важный, не мешай.
Я стояла в прихожей с пакетами из «Пятёрочки». Два пакета, тяжёлых, с продуктами на неделю. Пальцы побелели от ручек. А Кирилл уже закрывал дверь в кабинет, даже не обернувшись.
Шесть лет он так говорил. Шесть лет я кивала, собирала сына и уходила гулять. Потому что «важный клиент», «серьёзные переговоры», «ты же понимаешь, Вера, бизнес – это не твоя бухгалтерия».
Я понимала. Четырнадцать лет в браке учат понимать.
***
Мы с Кириллом познакомились в две тысячи десятом. Мне было двадцать три, ему двадцать шесть. Он тогда только начинал свою строительную фирму – три человека в штате, один объект, съёмная однушка на окраине. Я работала бухгалтером в районной администрации. Зарплата маленькая, но стабильная. Кирилл шутил: «Ты мой финансовый тыл».
Через год поженились. Ещё через два родился Лёша. И тогда же мои родители дали нам два с половиной миллиона на первоначальный взнос за квартиру. Трёхкомнатная, в хорошем районе, рядом со школой. Оформили на меня – папа настоял. Кирилл тогда обиделся, но промолчал. Ипотеку платили вместе. Десять лет. Я вкладывала всю зарплату – шестьдесят пять тысяч в месяц. Кирилл добавлял остальное.
К две тысячи девятнадцатому его фирма выросла. Двадцать сотрудников, четыре объекта, новый джип. Кирилл стал зарабатывать двести пятьдесят тысяч и выше. И стал другим.
Не сразу. Постепенно. Сначала просто стал задерживаться. Потом – «работать из дома». Потом – требовать, чтобы я уходила на время его «деловых встреч».
– У меня конфиденциальные переговоры, Вер. Ты же понимаешь.
Я понимала. Брала Лёшу, который тогда пошёл в первый класс, и уходила. В парк, в торговый центр, к маме на другой конец города. Два часа, иногда три. Два раза в неделю. Каждую неделю. Шесть лет.
Если посчитать – а считать я научилась за пятнадцать лет работы с цифрами – это больше шестисот раз. Столько раз я вышла из собственной квартиры, чтобы муж мог «работать».
***
Первый раз я почувствовала неладное в марте двадцатого. Вернулась после «встречи» раньше обычного – Лёшу тошнило, мы не дошли до парка. Кирилл открыл дверь, красный, растрёпанный. Сказал – «горячая дискуссия с подрядчиком». Я поверила. А потом пошла в ванную и почувствовала запах.
Не его одеколон. Что-то цветочное, сладкое, с мускусом. Чужое.
Я замерла с зубной щёткой в руке. Сердце стукнуло быстрее, один раз, два. И тут же мозг подкинул объяснение: подрядчик мог прийти с женой. Или секретарша привозила документы. Мало ли.
– Кирилл, кто приходил?
Он даже не поднял глаз от телефона. Сидел на диване, листал что-то.
– Говорю же, Степаныч с объекта. Мы смету обсуждали.
– В квартире пахнет духами. Женскими.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала, что в ванной крокодил.
– Вер, ты серьёзно? У тебя паранойя начинается?
– Я чувствую запах. Это не мои духи.
– Может, от соседки через вентиляцию. Или от тебя же. Ты же сама духами поливаешься.
Я не поливаюсь. У меня один флакон «Лаванды» стоит третий год, я им пользуюсь по праздникам. Но Кирилл уже отвернулся к телефону. Разговор закончен.
Я стояла в ванной и смотрела на своё отражение. Тридцать три года. Волосы в пучке, потому что нет времени на укладку. Круги под глазами, потому что Лёша болел и я три ночи не спала. Обручальное кольцо на правой руке – тонкое, золотое, девятилетней давности.
«Паранойя», – повторила я про себя. И убрала зубную щётку.
А запах был. Он был.
***
Следующие несколько месяцев я убеждала себя, что всё нормально. Кирилл работает, зарабатывает, содержит семью. Ну, грубоват стал – так работа нервная, бизнес, стройка. Ну, выгоняет из квартиры дважды в неделю – так бизнес есть бизнес.
Я подстраивалась. Завела расписание. Понедельник и четверг – «рабочие дни Кирилла». Я заранее собирала сумку: перекус для Лёши, запасные носки если дождь, зарядка для телефона. Как в поход. Только поход был из собственного дома.
– Мам, а почему мы опять уходим? – Лёша спрашивал это раз в месяц.
– Папе нужна тишина для работы, зайчик.
– А у Димки папа в офисе работает.
– У каждого по-своему.
Лёша кивал. Ему было семь, потом восемь, потом девять. Он привык. Я тоже.
Привыкла тащить пакеты по лестнице, потому что «лифт шумит, клиент услышит». Привыкла готовить ужин заранее и оставлять в холодильнике, потому что «мне некогда ждать, пока ты приготовишь». Привыкла не задавать вопросов, потому что «ты бухгалтер, Вера, ты в бизнесе ничего не понимаешь».
Это стало нормой. Страшное слово.
***
В октябре двадцать третьего Кирилл устроил ужин для партнёров. Четыре человека, все в костюмах, все важные. Я готовила два дня. Салат «Цезарь» с настоящим пармезаном за восемьсот рублей. Говяжьи рёбра, которые томились в духовке пять часов. Домашний тирамису – три часа отдельно.
Всего я потратила на продукты одиннадцать тысяч рублей. Из своей зарплаты.
Гости сели за стол. Кирилл открыл вино. Я подала салат.
– Моя Верочка старалась, – он сказал это таким тоном, каким говорят «мой пёсик принёс тапочки». – Она у нас простой бухгалтер, но готовит терпимо.
Терпимо.
Одиннадцать тысяч рублей. Два дня. Пять часов рёбра в духовке.
Терпимо.
Один из партнёров, Олег, кажется, засмеялся. Неловко, но засмеялся.
– Бухгалтерия – серьёзная профессия, – сказал второй, Антон. Но Кирилл уже перевёл тему.
Я стояла у плиты с рёбрами в руках и чувствовала, как горят уши. Не от пара. От стыда. Или от злости – тогда я ещё не умела их различать.
– Вер, подай ещё хлеб. И уйди, пожалуйста, нам нужно обсудить контракт.
Я подала хлеб. И ушла. В спальню. Села на кровать и сидела два часа, пока они ели мою еду и обсуждали свой контракт.
А потом случилось то, чего я не ожидала.
Олег уходил последним. Задержался в прихожей, пока Кирилл провожал остальных к лифту. Посмотрел на меня – я как раз вышла убирать со стола.
– Вера, ужин был прекрасный. Правда. Спасибо.
Я кивнула. Горло сжалось.
– И вы не «простой бухгалтер». Бухгалтерия – это хребет любого бизнеса. Без вас мы все обанкротимся.
Он ушёл. А я стояла с грязной тарелкой в руках и думала: почему чужой мужчина сказал мне за минуту больше доброго, чем мой муж за последние два года?
Кирилл вернулся. Прошёл мимо. Даже не глянул на стол.
– Убери всё до утра. Я устал.
Я убирала до полуночи. Одна.
Одиннадцать тысяч. Два дня. «Терпимо».
***
Так прошли годы. Кирилл грубел постепенно, как ржавчина разъедает трубу – не сразу, но необратимо. Я привыкала. Лёша рос.
Зимой двадцать четвёртого я впервые сказала Кириллу то, что думаю. При его друзьях.
Они пришли на футбол. Суббота, три часа дня. Я приготовила закуски, как обычно. Кирилл открыл пиво, расселся в кресле. И начал свой любимый жанр – комедийный монолог о жене.
– Представляете, она вчера пришла с работы и говорит: «Мне повысили на три тысячи». Три тысячи! Я столько за обед оставляю!
Друзья хмыкнули. Не все, но двое.
– Вер, расскажи им, сколько ты зарабатываешь. Ну давай, не стесняйся!
Я стояла в дверях кухни. С подносом. На подносе – нарезка, которую я готовила час, потому что Кирилл не ест магазинную.
Пальцы на подносе. Поднос тяжёлый. Тишина – полсекунды.
– Шестьдесят пять тысяч, – сказала я. – А ипотеку за эту квартиру, в которой вы сейчас сидите, я платила из них. Каждый месяц. Десять лет.
Кирилл побледнел. Это было видно даже в полутёмной комнате с телевизором.
– Вера.
– И первоначальный взнос – два с половиной миллиона – дали мои родители. Не твои.
Тишина. Полная. Даже телевизор как будто стал тише.
– Ладно, Вер, хватит, – Кирилл попытался засмеяться, но вышел не смех, а звук, похожий на кашель. – Это семейные дела, не при людях.
– А моя зарплата – при людях?
Я поставила поднос. Развернулась. Ушла в спальню.
Руки дрожали. Но не от страха. Впервые – не от страха.
Через десять минут Кирилл зашёл. Закрыл дверь.
– Ты чего устроила?
– А ты чего устроил?
– Я пошутил!
– Мне не смешно. И им, судя по лицам, тоже.
Он постоял. Развернулся. Хлопнул дверью.
В ту ночь он спал в кабинете. А я лежала и слушала пустую квартиру. И впервые за долгое время дышала ровно.
***
После того вечера Кирилл неделю со мной не разговаривал. Потом оттаял – ему нужна была чистая рубашка на встречу. Но «рабочие дни» стали чаще. Теперь не два раза в неделю – три.
Три раза я выходила из квартиры. Три раза по два-три часа. Шесть–девять часов в неделю. Двадцать пять–тридцать пять в месяц. На улице. С ребёнком.
Однажды в январе – минус девятнадцать. Лёше десять. Мы просидели два часа в торговом центре, потому что в парке невозможно. Лёша делал уроки на лавочке у эскалатора. Я сидела рядом и считала людей на эскалаторе. Двести тридцать семь – за два часа.
– Мам, можно домой?
– Ещё полчаса, зайчик. Папа работает.
– Папа всегда работает.
Да, подумала я. Папа всегда работает.
Когда мы вернулись, в квартире было жарко. Натоплено. В ванной – тот запах. Сладкий, цветочный, с мускусом. Я уже не спрашивала. Я просто открыла окно в ванной и стояла, пока холодный воздух не выдул чужое.
А в раковине лежал длинный тёмный волос. Мои волосы – русые, до плеч.
Я взяла волос двумя пальцами. Посмотрела на свет. Длинный, каштановый, с рыжим отливом.
Выбросила. Закрыла окно. Пошла готовить ужин.
Считать я умела. Но некоторые числа считать не хотела.
***
Тамару Львовну я знала с тех пор, как мы въехали. Она жила этажом выше, на третьем. Маленькая, сухая, в очках на цепочке. Выходила на балкон в любую погоду – летом загорала, зимой «дышала». С балкона видно подъезд, парковку и половину двора.
Тамара Львовна знала всё про всех. Кто когда пришёл, кто с кем, кто на какой машине. Мы с ней здоровались, иногда болтали у подъезда. Я приносила ей молоко из магазина – ей тяжело было ходить по лестнице с пакетами.
В феврале двадцать пятого она остановила меня во дворе. Лёша убежал к качелям, я шла за ним. Тамара Львовна стояла у подъезда в пуховике и тех самых очках на цепочке.
– Верочка, можно тебя на секундочку?
– Конечно, Тамара Львовна.
Она замялась. Поправила очки. Потом снова поправила – нервничала.
– Я, может, лезу не в своё дело. Я несколько месяцев думала – говорить или нет. Всё боялась, что ты обидишься. Или что я ошибаюсь. Но ты когда уходишь в понедельник и четверг – к твоему мужу девушка приходит. Одна и та же. Молодая, тёмноволосая, каштановая такая. Я вижу с балкона.
Земля не провалилась. Небо не упало. Просто стало очень тихо. Как будто ватой уши заложило.
– Может, сотрудница, – сказала я. Язык не слушался.
– Верочка. Они целуются у подъезда. Я видела.
Я стояла. Двор. Качели. Лёша качается и машет мне рукой. Снег на волосах. Всё как обычно. И ничего как обычно.
– Спасибо, Тамара Львовна.
Голос ровный. Лицо – не знаю, какое лицо. Наверное, обычное.
Я повернулась и пошла к Лёше. Качели скрипели. Он смеялся. А у меня внутри была пустота – такая, в которую проваливаешься и летишь, и не знаешь, когда дно.
***
Неделю я ходила как заведённая. Работа, дом, Лёша, ужин, сон. Механически. Кирилл ничего не заметил. Он вообще последние годы мало что замечал. Я могла бы побриться налысо – он бы спросил, что на ужин.
Я ждала четверга. «Рабочего дня». Но не ушла. Сказала, что отпросилась с работы, голова болит. Легла в спальне. И слушала.
Звонок в дверь – четырнадцать ноль-пять. Кирилл открыл. Голоса. Его – низкий, бодрый. И второй – женский, высокий, с хрипотцой.
Смех. Тихий. Шаги в кабинет. Дверь закрылась.
Я лежала на кровати и считала удары сердца. Сто двенадцать в минуту. Это много, я знала.
Через час – шаги. Из кабинета – в кухню. Звон бокалов. Она в моей кухне. Пьёт из моих бокалов. Смеётся тем хриплым смехом.
Через два часа – дверь. Тишина. Кирилл зашёл в спальню.
– Ты спишь? Голова прошла?
Я закрыла глаза. Ровное дыхание. Он постоял и вышел.
Подушка была мокрой от слёз. Но он не заметил. Конечно не заметил.
***
В субботу я позвонила Тамаре Львовне.
– Тамара Львовна, вы говорили про девушку. У вас есть доказательства?
Пауза. Потом:
– Верочка, приходи ко мне. Я тебе кое-что покажу.
Я поднялась на третий этаж. Тамара Львовна усадила меня на кухне, налила чай. Достала телефон – старенький, с треснувшим экраном. И начала листать.
Фотографии.
Первая: Кирилл и девушка у подъезда. Она – высокая, стройная, волосы до лопаток. Каштановые. С рыжим отливом. Он держит её за талию. Дата: шестнадцатое октября.
Вторая: они же, другой день. Она выходит из нашего подъезда. Он за ней. Дата: двадцатое октября.
Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая.
Тамара Львовна листала и листала. Я смотрела и молчала.
Сорок семь фотографий. За пять месяцев – с октября по февраль. Каждый понедельник и четверг – как по расписанию. Как по моему расписанию. Потому что я уходила, чтобы «не мешать».
На тридцать второй фотографии они целуются. Он держит её лицо двумя руками. На правой руке – обручальное кольцо. Моё кольцо. В смысле – парное к моему.
– Верочка, я снимала, потому что... – она помолчала. – Потому что я сама так жила. Тридцать лет назад. И мне никто не показал.
Я поставила чашку. Руки не дрожали. Странно – я думала, что будут дрожать. Но нет. Пустота внутри затвердела, стала чем-то другим. Холодным и тяжёлым.
– Кто она? – спросила я.
– Не знаю. Но она приезжает на серебристой иномарке. Номер я записала. На всякий случай.
Тамара Львовна протянула бумажку. Номер, записанный аккуратным старушечьим почерком.
Я взяла бумажку. Сложила. Убрала в карман.
– Спасибо, Тамара Львовна. За всё.
– Ты сильная, Верочка. Сильнее, чем думаешь.
Я спустилась на свой этаж. Зашла в квартиру. Кирилл сидел на диване, смотрел телевизор. Посмотрел на меня рассеянно.
– Ты где была?
– У Тамары Львовны. Молоко относила.
– А.
Он отвернулся к телевизору. А я прошла в спальню, села на кровать и положила руку на карман с бумажкой.
Почти полсотни снимков. За пять месяцев. А сколько за всё время? Я села и посчитала. Два раза в неделю шесть лет – это больше шестисот. А ведь последний год стало три раза. Значит, ещё больше.
Считать я умею. И теперь мне было что считать.
***
Следующие две недели я собирала доказательства. Методично, как делаю квартальный отчёт. Без эмоций. Без истерик. Без конфронтации.
Кирилл оставлял планшет на зарядке в кухне. Пароль – день рождения Лёши. Не менял три года. Я зашла, пока он был в душе.
Переписка в «Телеграме». Контакт: «Юля М.». С сердечком.
Я листала. Четыре года переписки – он стёр старое, но четыре года осталось. Фотографии. Сообщения. «Скучаю», «жду четверга», «когда она уйдёт?». «Она» – это я. «Уйдёт» – из собственной квартиры.
Одно сообщение от Юли: «Может, уже бросишь её? Мне надоело прятаться».
Его ответ: «Скоро, зай. Квартиру только решу».
Квартиру. Мою квартиру. С первоначальным взносом моих родителей. Оформленную на меня. Он хотел «решить» мою квартиру.
Я сделала скриншоты. Сорок восемь скриншотов. Отправила себе на почту. Удалила следы.
И положила планшет обратно на зарядку.
Руки не дрожали. Вообще. Я думала – сломаюсь. Думала – буду плакать, кричать, бить посуду. Но нет. Внутри была не боль. Внутри была арифметика.
Столько лет. Сотни «встреч». В моей квартире. На моей кровати. Пока я сидела с Лёшей на лавочке у эскалатора в минус девятнадцать.
Арифметика. Она не врёт.
***
Юлия Морозова. Двадцать девять лет. Риелтор в фирме Кирилла. Я нашла её в соцсетях за десять минут – по номеру машины вычислила имя, по имени – профиль. Фотографии: рестораны, путешествия, букеты. На одном фото – мужская рука с часами. Часы я узнала. Те самые, которые Кирилл купил себе «за закрытый объект». Швейцарские, за сто тысяч.
Я посмотрела её профиль и закрыла. Мне не нужна была её жизнь. Мне нужна была моя.
В ту ночь я не спала. Лежала и думала. Не о том, как больно. О том, что делать. Цифры, не эмоции – вот что мне сейчас нужно.
Квартира оформлена на меня. Первоначальный взнос – подарок родителей, это доказуемо. Ипотека выплачена. Кирилл прописан, но не собственник.
Лёше одиннадцать. Он останется со мной – по закону и по здравому смыслу.
Деньги на совместном счёте – сто восемьдесят тысяч. На моём личном – двести шестнадцать. Я копила понемногу, по три тысячи каждый месяц, все эти годы. Кирилл не знал.
Я составила план. На бумаге, от руки. Как смету на объект. Пункт за пунктом.
И стала ждать.
***
Ждать пришлось недолго. Через четыре дня, в четверг, Кирилл сказал:
– Я сегодня работаю дома. Но мне нужно, чтобы и Лёша ушёл. Важный клиент, нервный. Дети раздражают.
Лёша. Одиннадцатилетний Лёша, который шесть лет уходил из дома по расписанию отцовских измен. Которого Кирилл сейчас назвал «раздражающим».
Я посмотрела на сына. Он стоял в коридоре с рюкзаком, готовый идти. Привычка. Шесть лет привычки.
– Хорошо, – сказала я. – Мы уйдём.
Но мы не ушли. Я отвезла Лёшу к маме и вернулась. Тихо. Ключом открыла дверь. Кирилл был в кабинете. Я слышала голоса. Два голоса.
Я разулась. Прошла по коридору. Встала у двери кабинета.
Дверь была приоткрыта. Я видела.
Кирилл и женщина. Та самая – высокая, каштановые волосы, рыжий отлив. Юлия Морозова, двадцать девять лет. Они сидели на диване в кабинете. Его рука – на её колене. Её голова – на его плече. На столе – бокалы. Два. И бутылка вина. Того дорогого вина, которое Кирилл держал «для особого случая».
Моя квартира. Мой диван. Мой кабинет. Мой муж.
Нет. Не мой. Давно не мой.
Я толкнула дверь.
Кирилл дёрнулся так, что чуть не упал с дивана. Юлия вскочила, бокал слетел на пол. Красное вино – на бежевый ковёр, который я выбирала три года назад.
– Вера?!
– Привет, Кирилл.
Голос ровный. Спокойный. Я сама удивилась.
– Ты– ты что тут делаешь?
– Я? В своей квартире? Живу.
Юлия смотрела на меня. Растерянная, испуганная. Молодая. Двадцать девять лет. Красивая, конечно.
– Кирилл, это...
– Это его жена, – сказала я. – Четырнадцать лет. Мать его сына. Владелица этой квартиры. Приятно познакомиться.
Юлия посмотрела на Кирилла. Он был белый. Абсолютно белый, как стена за его спиной.
– Вер, это не то, что ты думаешь.
– Кирилл, я умею считать. Фотографии с балкона соседки – каждый понедельник и четверг. Четыре года переписки в «Телеграме». «Скучаю, жду четверга, когда она уйдёт». Больше шестисот раз я выходила из этой квартиры, чтобы ты мог привести её сюда. Всё посчитано. Хочешь, покажу?
Тишина. Юлия схватила сумку.
– Я– я пойду.
– Подождите, – сказала я. И она остановилась. – Я хочу, чтобы вы были здесь, когда я скажу.
Я повернулась к Кириллу.
– Квартира оформлена на меня. Первоначальный взнос – подарок моих родителей. Ипотека закрыта. Ты прописан, но ты не собственник.
Его губы шевелились, но звука не было.
– Завтра я подаю на развод. И на снятие тебя с регистрации. А пока идёт процесс – я советую тебе найти, где жить.
– Ты не можешь.
– Могу. И документы у меня. Все.
Юлия выскочила из кабинета. Стук каблуков по коридору, хлопок двери. Убежала.
Кирилл стоял посреди кабинета. Бокал на полу. Вино на ковре. Часы на руке – те самые, швейцарские, за сто тысяч. Символ его «успеха».
– Вера, давай поговорим.
– Мы шесть лет «разговаривали». Ты – с ней. Я – со стенами торгового центра.
Я развернулась. Вышла из кабинета. Закрыла за собой дверь.
Прислонилась спиной к стене в коридоре. Ноги гудели. Сердце стучало где-то в горле. Но руки – руки были спокойны.
Впервые за столько лет в моей квартире пахло только моими духами.
***
Вечером Кирилл собрал сумку. Молча. Я сидела на кухне и пила чай. Он прошёл мимо, остановился.
– Я вернусь. Это мой дом тоже.
– Мы это в суде выясним.
Он хлопнул дверью. Лестница загудела от его шагов.
Тишина. Настоящая, полная. Без чужих духов, без чужого смеха, без чужих бокалов.
Я позвонила маме. Сказала: «Лёша может ночевать у тебя, я в порядке». Мама не спрашивала. Она, кажется, давно ждала этого звонка.
Потом я заварила новый чай. Крепкий, с лимоном. Села у окна. Февральская ночь, снег в фонарях. Тихо.
И я подумала: может, я перегнула. При ней. При Юлии. Можно было дождаться, когда уйдёт, поговорить с Кириллом один на один. Без свидетелей. Без унижения.
Но потом подумала: сотни раз. И перестала сомневаться.
Или нет. Не перестала. Но чай был горячий, и за окном шёл снег, и в квартире было тихо. А всё остальное – завтра.
***
Но на этом история не закончилась. Кирилл не собирался сдаваться.
Продолжение следует...
***
Подпишитесь на канал, чтобы не потеряться. Продолжение опубликую завтра в 08:00 по МСК.
Ставьте реакции 👇, если ждете 2-ю часть.