— Ну и жену ты моему Генке выбрал, — вычитывала Полина Гладкову когда свадьба разошлась, и молодые ушли спать в летнюю кухню. — Девку деревенскую, без образования, без положения.
— Что? — Захар Петрович гневно посмотрел на сестру. — Говори спасибо, что женил, а не в тюрьму отправил.
— Как в тюрьму? За что? — Полина с недоумением уставилась на брата.
— А вот так: сыночек твой обесчестил девку. Сватья Мария грозилась в милицию идти. Хорошо, что согласились на то, что они поженятся, раз так вышло. Ты хоть понимаешь своими куриными мозгами, что могло произойти? Племянник председателя колхоза — насильник. Меня бы не только с должности сняли, а из партии с волчьим билетом турнули.
— Не может быть, — не поверила Полина. — Гена мой на такое не способен. Да, он шалопай, но не насильник. Наврала тебе эта Верка, захотела в жизни получше устроиться, вот и выдумала всё со своей малахольной мамашей.
— Не говори ерунды, — осадил Гладков сестру. — Генка сам признался, что переспал с Верой.
— Ну, переспал и переспал. Сама небось этого захотела. Откуда тебе знать, что до этого у неё других мужиков не было? Ты же свечку ей не держал.
— А ты, значит, держала? — Захар чуть не вышел из себя. — Да ты благодарить её должна.
— За что?
— За то, что замуж за твоего дурака пошла. Может, хоть человека из него сделает. Сама же белугой ревела: «Забери парня из города, пока дружки его тут до греха не довели!» А теперь недовольна она.
— И правда, ты чего на Захара взъелась, — вступилась за мужа Нина. — Мы тут с Генкой твоим с греха сбились. То драку затеет, то напьётся. Теперь вот то, что с Верой приключилось… Спасибо говори, а не ерепенься.
— За что мне спасибо говорить? — Полина не унималась. — За то, сына женили абы на ком? Я ему невесту хотела образованную, а не эту… деревенщину.
— Да что с тобой разговаривать, — Захар махнул рукой. — Ты, видать, забыла, что сама из деревни, забыла, как мы с тобой одни лапти на двоих носили. Из города она, видите ли, горожанка нашлась мне неоткуда. Прижми хвост, и не выкобенивайся мне тут. Не нравится невестка — поищи другую, городскую, а мы поглядим, кто с твоим дуралеем жить захочет.
Полина, поджав губы, отошла к окну, обиженно глядя на тёмный сад. Слова брата, хоть и резкие, задели за живое. Действительно, они оба вышли из деревни, с самых низов. Но она так стремилась дать своему единственному сыну всё, чего сама была лишена, — образование, положение, — что в своей слепой материнской любви не заметила, как упустила парня. Вырос Генка избалованным и эгоистичным. Но это был её сын, и ему она прощала всё. Захар Петрович, увидев, что сестра немного присмирела, подошёл к ней.
— Полина, ну что ты как маленькая. Случилось — значит, так тому и быть. Мы же вышли из положения, свадьбу сыграли. Теперь он её муж, а она — твоя невестка. Привыкай.
Полина посмотрела на него, но отвечать ничего не стала, повернулась к Нине и произнесла:
— Спать, где меня положите?
— На веранде, я там тебе постелила, — коротко ответила та.
На второй день свадьбы Полина не осталась, попросила отвезти её на станцию и уехала домой.
Как-то через две недели после Вериного замужества, столкнулся Иван с нею у сельпо. Она шла, низко опустив голову, словно боялась встретиться с кем-то взглядом. Иван остановился, сердце сжалось от непонятной боли. Он видел её, это была его Вера, и в то же время совсем чужая женщина.
— Вера, — позвал он, вмиг охрипшим голосом.
Она вздрогнула, как от удара плетью, и подняла голову. Глаза её, всегда полные жизни, теперь казались потухшими, как погасшие угольки. Удивление, сменившееся лёгкой паникой, промелькнуло в них. Она не ожидала его увидеть, тем более здесь.
— Иван… — прошептала она, и в этом единственном слове было столько невысказанного.
Между ними повисла тишина. Слова казались мелкими, незначительными, неспособными передать всю глубину произошедшего. Иван смотрел на неё, пытаясь прочесть в её глазах хоть что-то, что могло бы объяснить, как они оказались так далеко друг от друга.
— Вер, как же так? — выдавил из себя Иван. — Зачем ты так поступила?
Наступила неловкая пауза. Вера опустила глаза, теребя ручку сумки. Иван смотрел на неё, на её тонкие пальцы, на знакомый изгиб шеи, и сердце его сжималось от боли.
— Прости меня, Вань, — наконец произнесла она тихим голосом. — Виновата я, перед тобой, перед собой. И в то же время не виновата. Обстоятельства так сложились, я не могла поступить по-другому.
— Да какие к чёрту обстоятельства? В один вечер они у тебя что ли случились? Ведь всё хорошо было, а потом узнаю — ты замуж собралась за этого Рохлина. Я у тебя под окнами ходил, надеялся увидеть, поговорить. Только ты как в воду канула, ни на работе, ни на улице.
— Я видела тебя из окошка, только меня мать из дома не выпускала.
— Как не выпускала? Мы что, при царе Горохе живём, что ли, чтобы человека можно было запереть и не выпускать?
— Не могу я тебе ничего рассказать. Дура я, Вань, сама во всём виновата, теперь всю жизнь расплачиваться буду.
— Верочка, милая, ну скажи, что случилось, что тебя заставило так поступить?
— Не могу, — она упрямо мотнула головой. — Мне нужно идти. Прости, если сможешь, и забудь.
Иван стоял и смотрел ей вслед, пока её фигурка не скрылась за поворотом. «Как это — не может ничего рассказать? Что за обстоятельства такие?» — Он развернулся и побрёл прочь от сельпо, забыв, зачем пришёл туда. «Что могло произойти за один единственный вечер, чтобы так всё перевернулось?» Дома он всё вспоминал эту встречу и слова Веры: «Виновата я, перед тобой, перед собой. И в то же время не виновата». Это было похоже на загадку, которую он не мог разгадать. Неужели мать могла так сильно повлиять на Веру, чтобы та вышла замуж за другого? Или было что-то ещё, более тёмное и страшное?
Закончилось лето. С Верой они наедине больше не виделись. Встречались иногда, кивали друг другу как едва знакомые люди, и проходили мимо. В октябре им с Сашкой пришли повестки. Ковалёвы устроили проводы, на которых гуляло всё село. Шумно было, весело. А в конце вечёрки Сашка предложил:
— Айда в Ольговку, там вдовушка одна живёт, приветит нас. Я бывал у неё пару раз, ох, и горячая бабёнка. Нельзя ж на службу уходить и не оскоромиться.
Иван, выпив перед этим стакан вина, немного охмелел, поэтому согласно кивнул головой. Путь до Ольговки был недолгим, всего несколько вёрст по знакомой дороге, черневшей под низкими осенними небесами. Вокруг, по тёмным полям, тянулись стылые туманы, словно саван, окутывающий землю перед неизбежными морозами. Сашка шёл впереди, Иван за ним следом. Домик, к которому они пришли, был в самом начале улицы. Сашка по-хозяйски стукнул в окошко, в доме загорелся свет, и на крылечко вышла молодая женщина. Увидев Ковалёва улыбнулась.
— Санёк, неужели ты? Какими судьбами у нас? Да ты не один, с дружком.
— В гости, — ответил Сашка. — Пустишь, или как?
— Заходите, — женщина кивнула головой. — Гостям всегда рады.
Они поднялись на крыльцо и очутились в небольшой горнице.
Ирина, так звали хозяйку, быстро накрыла на стол.
— Садитесь, — пригласила она друзей.
— В армию нам послезавтра, — пояснил Сашка. — Вот, пришли погулять малеха.
Ирина улыбнулась.
— А дружку твоему, подруга не нужна?
Иван слушал их разговор словно со стороны, ему вообще всё было всё равно.
— Нужна, — утвердительно кивнул Сашка.
— Тогда ждите, я скоро, — Ирина набросила на себя пиджак. — За подружкой сбегаю, она тут рядом живёт. Соломенная вдовушка.
— Как это? — не понял Иван.
Он был в лёгкой дымке после выпитого, ему было тепло и уютно, в этом доме, клонило ко сну.
— Мужик её на заработки уехал и второй год глаз не кажет, даже писем не пишет, а она дура такая ждёт.
Ирина ушла, а через некоторое время вернулась, ведя за руку совсем молоденькую девушку. Она была невысокая, с русыми волосами и пронзительно синими глазами. Ивана словно током ударило. «Как у Веры» — подумал он.
— А вот и мы, — произнесла Ирина. — Знакомьтесь, Марина, моя подружка.
Уселись за стол, выпили, потом Сашка с Ириной ушли в другую комнату.
— Не теряйся, — шепнул он Ивану, проходя мимо.
Иван остался наедине с Мариной. Тишина в горнице, после шума вечеринки, казалась ему оглушительной. Он смотрел на девушку, в её глазах отражался свет керосиновой лампы, и думал о Вере. И от этих мыслей на сердце стало тоскливо.
Марина, заметив его задумчивость, тихо спросила:
— Скоро уезжаете?
— Да, послезавтра.
— Понятно.
Снова наступило молчание.
— Может, домой меня проводите? — попросила Марина.
— Провожу, — Иван встал и вышел из-за стола.
Они молча шли по улице, у калики небольшого бревенчатого дома остановились.
— Вот, тут я живу, — просто сказала Марина.
Иван подошёл к ней, обнял за плечи и поцеловал. Как очутились в доме, совсем не помнил. Пришёл в себя только в постели. Марина прижималась к нему всем телом и шептала:
— Прости меня, Вань, дуру бесстыжую. Но так, как с тобой, у меня с моим Федькой не было.
Дом был тихим и тёмным. С потолка свисал полог, которым была занавешена кровать. Иван почувствовал, как горячее тело Марины прижимается к нему, желая ласки. Он не мог сопротивляться, да и не хотел. Каждое её прикосновение, каждый её вздох наполняли его страстью. Он забыл о Вере, об армии, вообще обо всём. Была только Марина, её горячая плоть, её сладкий стон. Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях, Иван проснулся. Марина уже встала и тихо готовила завтрак. Он оделся, подошёл сзади и обнял.
— Спасибо, — шепнул на ухо.
— Завтракать будешь? — просто спросила она.
— Нет, идти пора.
Она вздохнула, подошла к шкафу, достала какой-то свёрток и протянула Ивану.
— Это тебе, на память.
Он взял его, засунул в карман, потом поцеловал Марину в висок и вышел. На следующий день они уже тряслись с Сашкой в вагоне поезда, который уносил их куда-то на юг.