Я всегда любила шум нашего города. Этот ровный гул с утра до ночи, бесконечный поток машин под окнами, сирены где‑то вдалеке, редкие голоса во дворе. Для меня это было как фоновая музыка к жизни: к дедлайнам в редакции, к спешке по съёмкам, к долгим ночам за текстами.
В телефоне у меня жило целое маленькое государство: однокурсники, коллеги, эксперты, с которыми я работала, приятели детства. В социальной сети лента пестрела сообщениями: шутки, обсуждения тем для статей, приглашения на встречи. Я привыкла отвечать всем, держать связи, слышать, как телефон покорно вибрирует на столе, как мигает синий огонёк новых уведомлений.
Артём в этот шум вписался неожиданно мягко. Высокий, уверенный, с лёгкой улыбкой человека, который привык решать вопросы щёлчком пальцев. С ним рядом я будто бы попадала в другой мир: дорогие рестораны, закрытые презентации, встречи, где все знали его по имени и говорили с ним уважительно.
Но был в нём и другой слой, который он редко показывал. Я видела лишь намёки: как он резко стискивает зубы, когда кто‑то невзначай упоминает предательство; как его взгляд на мгновение гаснет, когда в фильме кто‑то уходит к другому. О его бывшей невесте я знала только то, что она ушла. И что после этого он будто решил никогда больше не терять контроль.
Той ночью мы были на дне рождения у моего коллеги. Музыка гремела так, что стаканы на столе дрожали, воздух пах выпечной корицей, духами и чуть‑чуть перегретым салатом, к которому все давно потеряли интерес. Я смеялась вместе с Сашкой, своим однокурсником. Мы с ним прошли через не одну бессонную сессию, через первые глупые статьи, через редакционные провалы. Мы шутили про нашу старую преподавательницу, вспоминали, как прятались от неё в курилке, хотя сейчас уже никто не курит.
Я почувствовала на себе взгляд Артёма почти физически — как холодный сквозняк по спине. Обернулась: он стоял у стены, сжатые губы, пальцы барабанят по бокалу, глаза — как узкие щели. Я улыбнулась ему, помахала рукой, но он лишь коротко кивнул.
Обратно мы ехали в его машине. За стёклами тянулись огни ночного города, как размазанные полосы жёлтой гуаши. Дворники скребли по стеклу, внутри пахло его дорогим одеколоном и чем‑то ещё очень знакомым и успокаивающим — кожей сидений, наверное. Музыка играла негромко, но тишина между нами была гуще, чем воздух.
— Тебе весело было, — первым нарушил он паузу. Голос ровный, будто просто констатация.
— Да, — я потянулась к ремню, хотя он и так был застёгнут. — Ребят сто лет не видела, вспомнили институт...
— Особенно этого… Сашку, — он произнёс имя как что‑то кислое.
Я улыбнулась, ещё не понимая, куда всё идёт.
— Да ты что, мы как брат с сестрой, честно. Он меня в общаге из простуды вытаскивал, помнишь, я рассказывала?
Артём чуть громче прибавил музыку, потом тут же убавил.
— Из уважения ко мне, — ровно сказал он, — ты могла бы так с ним не хохотать, по крайней мере у меня на глазах.
Меня будто кольнуло. Я повернулась к нему.
— Артём, ты серьёзно? Мы просто разговаривали.
— Я видел, как он на тебя смотрит.
— Да он всегда так смотрит, у него глаза такие, круглые, — попыталась я пошутить.
Он не улыбнулся.
— Я не шучу, Лена. У меня уже была невеста, которая "просто разговаривала". Закончилось это тем, что она "просто уехала" к другому. Я не хочу повторения.
Слово "невеста" ударило, как ледяной комок. Я увидела в отражении лобового стекла не своего уверенного, ироничного Артёма, а какого‑то чужого мужчину с напряжённой линией рта и детской обидой в глазах.
— Я не она, — тихо сказала я. — И ты это знаешь.
Он сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.
— Тогда докажи.
Мы подъехали к моему дому. Двор был пуст, фонари рисовали на снегу жёлтые круги. В машине стало душно.
— Что доказать? — спросила я.
Он глубоко вдохнул.
— Если ты меня уважаешь… Удали всех мужчин из друзей. Из всех социальных сетей. И телефон почисти. Никаких приятелей, никаких "просто знакомых". Только работа. Хочешь общаться — пожалуйста, служебная переписка, по делу. Никаких дружеских переписок с мужчинами.
Я сначала даже не поняла.
— Это… шутка?
Он повернулся ко мне. В его глазах не было ни капли шутки. Только какая‑то отчаянная решимость и тот самый страх, от которого люди идут на глупости.
— Я серьёзно, Лена. Я не хочу жить, ожидая удара в спину. Если ты со мной, тебе другие мужчины не нужны.
Слова повисли между нами, как тяжёлый занавес. Я почувствовала, как в груди поднимается волна возмущения, но одновременно где‑то глубоко кольнуло сочувствие: он правда боится. Этот сильный, харизматичный мужчина сейчас сидит рядом со мной, как мальчишка, которого однажды бросили, и он до сих пор не может отойти.
Мы поднялись ко мне. В прихожей пахло моим любимым апельсиновым освежителем, на кухне тихо гудел холодильник. Я поставила чайник, лишь бы занять руки, он сел за стол и уткнулся в телефон.
Разговор продолжился, как только вода закипела. Мы спорили до тех пор, пока за окном не посерело утро. Голоса срывались, потом переходили на шёпот, снова повышались. Я приводила свои доводы: у меня работа такая, мне нужны связи, я не собираюсь всех заносить в чёрный список только потому, что у него травма. Он говорил про "уважение к отношениям", про то, что "настоящей любви остальные не нужны". Где‑то между этими словами у меня дрожали руки, у него — уголки губ.
Под утро я уже почти не чувствовала ног. В голове звенело от бессонницы и слёз. Я смотрела на него, на этого уставшего, с потемневшими под глазами кругами мужчину, который всё ещё твердил одно и то же, и подумала: если я сейчас откажусь, мы расстанемся. Я увидела это почти физически — как чемодан в коридоре, его спина в дверях, пустая вешалка.
Я вытерла щёку ладонью.
— Хорошо, — хрипло сказала я. — Я сделаю это. Удалю.
Он на секунду закрыл глаза, будто его отпустило. Но я подняла палец.
— Но… — голос предательски дрогнул. — Тогда ты тоже. Из своих контактов. Из социальных сетей. Всех женщин. И подруг, и бывших коллег, и этих твоих партнёрш по делу. Чтобы правила были одинаковые.
Он резко поднял голову. Молчал так долго, что я уже готова была взять слова назад.
— Думаешь, я не смогу? — тихо спросил он.
— Думаю, будет честно, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Он медленно кивнул.
— Хорошо. Договорились.
Мы молча положили телефоны на стол, как два пистолета в старом фильме. Я продиктовала ему все свои кодовые слова от почты и страниц в социальных сетях, он — свои. В какой‑то момент мне стало по‑настоящему страшно: линия между доверием и тотальным контролем сделалась такой тонкой, что я её уже не различала.
Первая "чистка" была как хирургическая операция без наркоза. Я листала список друзей, знакомые имена всплывали на экране одно за другим. Серёжа, с которым мы вместе делали первый репортаж. Игорь, сосед по парте из школы. Нелепый Пашка, вечно присылающий смешные ролики. Один за другим я нажимала на серые кнопки "удалить". Сердце сжималось каждый раз, когда рядом с именем появлялась пустота. Телефон тихо жужжал от входящих сообщений: "Лен, ты чего?", "Это случайно?", "Я тебя обидел?" Я не отвечала. Не знала, что сказать. Ведь "мой кавалер ревнует и требует, чтобы я отрезала половину мира" звучало так, будто это не про меня.
Артём со своей стороны действовал иначе. Холодно и быстро. Я видела, как бегают его пальцы по экрану, как он почти не читает имена, просто вычёркивает: бывшая коллега, давняя подруга, партнёрша по делу. Одна написала почти сразу: "Ты в своём уме? Мы годами шли к этому договору, а ты всё перечёркиваешь ради своих капризов?" Он молча отбросил телефон, но я видела, как дёрнулся его подбородок.
Прошло совсем немного времени, и последствия начали накрывать нас, как волны. В редакции мне дали задание: срочно подготовить большой материал с комментариями известных специалистов. Почти все — мужчины. Раньше я бы просто написала им в личные сообщения, сослалась на прошлый опыт, попросила помочь. Теперь каждый раз, беря телефон, я вспоминала ночной разговор и его взгляд.
Я стала просить девчонок из отдела: "Слышишь, можешь написать этому эксперту, передать ему мой номер редакционной почты?" Они переглядывались, кто‑то шептался в коридорах. До моего слуха доходили обрывки: "Да у них что‑то странное происходит, Артём, похоже, её под себя гнёт". Я делала вид, что не слышу, но каждый шёпот оставлял внутри мелкую царапину.
У Артёма тоже всё пошло наперекосяк. Одна из его партнёрш по делу, женщина лет сорока, с которой он работал много лет, отказалась подписывать важный договор.
— Я не буду иметь дела с человеком, который вычеркивает людей из своей жизни по прихоти, — сказала она ему по громкой связи. Я сидела рядом и слышала каждое слово. — Сегодня ты рушишь связи в телефоне, завтра разрушишь договоры.
Он отключил вызов, не попрощавшись. Лицо стало каменным.
И вместо того чтобы признать, что мы оба зашли слишком далеко, он обнял меня так крепко, будто я была последней опорой, и прошептал:
— Зато мы вместе. Понимаешь? Мы хотя бы вместе в этом.
С тех пор наши телефоны превратились в поле боя. Мы всё чаще брали их в руки не для того, чтобы позвонить, а чтобы проверить. Я ловила себя на том, что считаю, сколько у него осталось женщин в списке подписчиков. Он, не стесняясь, листал мою ленту, придирался к безобидным отметкам "нравится" под старыми фотографиями. Иногда мне казалось, что за день мы прикасаемся друг к другу реже, чем к экранам.
Однажды вечером, уже почти ночью, я искала у него на телефоне одно письмо по работе — он сам попросил. И вдруг заметила значок ещё одной почты, о которой раньше не знала. Рабочая учётная запись, отдельная. Открыла почти автоматически. Внутри — переписка, сухая и деловая, и несколько имён женщин, аккуратно сохранённых в контактах.
Меня обдало холодом. Он смотрел на меня из ванной, вытирая руки полотенцем, и по выражению моего лица всё понял.
— Это другое, — сказал он быстро, подходя ближе. — Это по работе, я тебе говорил…
Он не говорил. И мы это оба знали.
В ту же секунду я вспомнила, как сама оставила двух мужчин в своём телефоне, спрятав их под вымышленными именами. Двоюродного брата, который живёт в другом городе и всегда помогал мне советом. И бывшего наставника из редакции, которому я не могла не написать, когда проваливала важную статью. Я назвала их женскими именами и задвинула далеко вниз списка, как будто это могло обмануть совесть.
Мы кричали друг на друга до хрипоты. Обвиняли в предательстве, в двойной жизни, в тайнах. Я рыдала, он метался по комнате, роняя стулья. В какой‑то момент он вдруг замер, как человек, который принял решение, после которого пути назад нет.
Он опустился передо мной на одно колено прямо на ковёр, на котором ещё валялись коробки от обуви и смятые журналы. Достал из кармана маленькую коробочку. Я машинально почувствовала запах его ладони — что‑то древесное, привычное — и уже от этого мне стало ещё больнее.
— Лена, — голос у него дрожал, но он говорил твёрдо. — Я не хочу больше так. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Чтобы мы наконец перестали цепляться за всех этих людей вокруг. Мы будем семьёй. Мы будем друг у друга. Остальные нам правда не нужны.
Кольцо блеснуло в жёлтом свете настольной лампы. Оно было красивым. Простым, без лишнего. Таким, каким я, наверное, когда‑то представляла себе предложение.
Я смотрела то на кольцо, то на его глаза. В них было всё: любовь, страх, упрямство, боль, желание удержать меня любой ценой. И в какой‑то безумный момент мне показалось, что если я скажу "нет", я разрушу не только его, но и ту версию себя, которая верила в нас.
— Да, — прошептала я, едва слышно. — Я согласна.
Он вскочил, прижал меня к себе, шептал что‑то про то, как будет хорошо, как у нас будет дом, дети, как мы никогда больше не будем ссориться из‑за ерунды. Его слова лились тёплым потоком, окутывая, как плед.
А я, пока он обнимал меня, краем глаза увидела экран своего телефона. Пустой список недавних вызовов. Пустой раздел с переписками, где ещё недавно были имена, шутки, рабочие вопросы, голоса людей, которые составляли мою жизнь.
Позже, когда он уснул у меня на плече, ровно дыша, я осторожно вышла из спальни. Села на кухне, включила настольную лампу. Тусклый свет выхватил из темноты кружку с недопитым чаем, крошки на столе, мои блокноты с заметками. Я открыла телефон. Листала вниз, вниз, вниз — и натыкалась на белые пустоты вместо имен.
Я вдруг ясно увидела: мы вычёркиваем не этих людей. Мы потихоньку вычёркиваем себя — тех, кто смеялся с однокурсниками, работал бок о бок с коллегами, строил дело на доверии, а не на страхе. Себя настоящих, живых, шумных, со своими историями.
В окне отражалось моё лицо с тонким серебристым кольцом на пальце и пустым списком контактов в руке. И впервые за всё время меня накрыл не просто страх потерять его. Меня охватил настоящий ужас от того мира, который сужается до двух человек, пока всё остальное вокруг медленно гаснет.
Подготовка к свадьбе почему‑то всегда начиналась с мелочей. Я гладила белую скатерть для будущего застолья и одновременно звонила героине нового репортажа.
— Меня муж просил никому не рассказывать, — женщина на другом конце провода говорила тихо, будто кто‑то мог подслушать через стены. — Но вы точно не назовёте моё имя?
Я по привычке ответила заверением. На столе остывал чай с лимоном, в коридоре тихо жужжала стиральная машина — стирала Артёмовы рубашки. Жёлтый свет настольной лампы бил в глаза, на пальце еле заметно поблёскивало кольцо.
Тема репортажа звучала сухо: «Социальная изоляция в цифровую эпоху». На деле же за каждым словом оказывалась живая боль.
— Сначала он просто попросил убрать из друзей всех мужчин, — рассказывала женщина. — Говорил: "Мне так спокойнее". Я думала: ну раз любимый, можно и удалить. А потом как‑то незаметно оказалось, что у меня вообще никого нет. Ни подружек, ни подруг детства. Он говорил, что все мне завидуют, что они меня портят.
Я слушала, ставила пометки в блокноте. Чернила чуть растекались от моих пальцев — ладони вспотели. В словах этой незнакомой я слышала своё «да», сказанное когда‑то вечером на кухне.
Следующий герой — мужчина, бывший спортсмен. Голос у него был хриплый, будто он долго молчал.
— Она меня заставила удалить всех, — признался он. — Говорила: "Раз любишь, докажи". В итоге я просыпался и засыпал с ней и её страхами. А в один день она просто ушла. Сказала, что ей со мной скучно. Понимаете? Я выкинул из жизни всех ради неё, а ей стало скучно.
Я положила трубку и долго сидела в тишине. В комнате пахло влажным бельём и мятой зубной пастой. В соседней комнате Артём громко что‑то обсуждал по телефону — судя по интонации, опять с партнёрами по проекту.
Он вошёл на кухню, не снимая пиджака, бросил папку на стул. Лицо было жёстким, под глазами — тёмные круги.
— Они ничего не понимают, — выдохнул он. — Представляешь, сворачивают дело. Говорят, я стал сорваться, всё торможу, постоянно проверяю, кто с кем общается. Им, видите ли, тяжело. Забрали свою часть и ушли.
Он сказал это словом «они», но я уже знала по интонации, что «они» — это двое его давних друзей, с которыми он строил этот бизнес‑план. Первые, кого он когда‑то уверял, что доверяет как себе. Теперь они тоже оказались предателями.
Я хотела обнять его, но он резко открыл шкафчик, достал тарелку, будто нуждался только в звуке фарфора, а не в моём участии.
Через несколько дней в редакции меня позвали к главному. В кабинете пахло свежей бумагой и чем‑то хвойным — от ёлочной ароматической палочки на подоконнике.
— Лена, ты справилась с репортажем блестяще, — сказал он. — Нам предложили снять большой документальный фильм по этой теме. Настоящий, с прокатом. Руководить будешь ты. И есть нюанс: ключевой собеседник — известный психолог, ты его знаешь… помнишь, приходил к нам читать лекцию пару лет назад?
Я сразу вспомнила Антона Сергеевича, который когда‑то помог мне выкарабкаться из первой тяжёлой депрессии после провала в работе. Мы не общались уже давно — как раз с тех пор, как я «чистила» свои контакты.
— Лена, — продолжил главный, — ты сама понимаешь, это может стать прорывом. Но придётся часто встречаться с командой, ездить на съёмки, в группе будет много мужчин, оператор, звукорежиссёр, продюсер…
Я шла домой и чувствовала, как внутри смешиваются восторг и липкий страх. В подъезде пахло варёной капустой и старой краской. Ключ в замке повернулся с привычным щелчком — дом, который мы строили на условии «мы и больше никто».
Артём выслушал новость, поджав губы.
— То есть ты будешь мотаться с какими‑то мужиками, сидеть с ними допоздна, обсуждать свои «глубокие темы»? — он даже пальцами изобразил кавычки. — Ну да, отличная проверка перед свадьбой.
— Это не проверка, — тихо ответила я. — Это моя работа. Мечта, если честно.
— Мечта? — он усмехнулся. — А наша семья? Наша договорённость? Я ради тебя вычистил всё, ты помнишь? И вот теперь ты хочешь снова открыть все двери?
Слова «вычистил всё» больно кольнули. Я молча прошла в спальню, достала из нижнего ящика старую коробку. Там, под связкой открыток, лежал мой старый телефон. Тот самый, который я не включала со дня нашей «общей чистки».
Я заранее зарядили его днём, будто подсознательно готовясь к этому вечеру.
Экран вспыхнул. Лента знакомых лиц потянулась вверх: однокурсницы, коллеги, двоюродные братья, старые редакторы. И среди них — Артём под чужим именем. Аккаунт, который он якобы удалил много месяцев назад. Но здесь были его свежие переписки, отметки в чужих историях.
Я вышла в гостиную и положила телефон перед ним.
— Это что? — лицо у него резко побледнело.
— Это то, что ты забыл удалить, — сказала я. Голос предательски дрогнул. — Помнишь нашу сделку? "Обнуляем всех". Ты хранил запасной выход. А я… я просто закрыла за собой дверь.
Он взял телефон, пролистал пару сообщений, резко захлопнул ладонью экран.
— Ты следила за мной? — прошипел он. — Лена, ты понимаешь, что это уже болезнь? Ты мне не доверяешь, но ещё смеешь меня обвинять!
— Я не следила, — я чувствовала, как в груди поднимается жар. — Я просто больше не могу делать вид, что у нас было равенство. Мы оба согласились жить в страхе. Я — потому что боялась остаться одна. Ты — потому что боялся, что я уйду. И всё это ты называешь любовью.
Он вдруг замолчал, взгляд стал стеклянным. В следующую секунду его рука резко взлетела вверх — и мой старый телефон, вместе со всем прошлым, с глухим звуком ударился о край стола и разлетелся на куски. Пластик и стекло брызнули по полу, как лёд.
В квартире повисла звенящая тишина. Только где‑то в углу тихо тикали часы.
— Вот и всё, — выдохнул он. — Нет больше ни прошлой жизни, ни этих людей. Есть мы.
Я опустила глаза на обломки. Среди них тускло поблёскивал маленький винтик, похожий на слезу. Я медленно сняла кольцо. Металл казался неожиданно тяжёлым и холодным.
— Нет, Артём, — сказала я. — Есть ты. И я. Отдельно.
Я положила кольцо рядом с разбитым телефоном. В прихожей пахло его духами и моими зимними сапогами. Я взяла пальто, сумку с ноутбуком, не оборачиваясь, вышла. Дверь захлопнулась так громко, что в соседней квартире залаяла собака.
Ночь в городе была влажной и липкой. Фонари размывали асфальт жёлтыми кругами. Я шла, сжимая в кармане ключи от квартиры, в которой, возможно, уже не буду жить.
Первые недели после разрыва я провела, словно собирая себя по осколкам. Открывала старые переписки в почте, находила заброшенные профили, писала: «Привет. Это Лена. Я тогда пропала, потому что…» Дальше каждый раз получалось по‑разному. Кто‑то отвечал: «Мы переживали, ладно, давай просто увидимся». Кто‑то сухо ставил точку: «Было обидно, но рада, что у тебя всё хорошо». А кто‑то молчал.
Я принимала даже это молчание, как расплату за своё согласие когда‑то вычеркнуть людей живьём.
Работа над фильмом стала не просто проектом — исповедью. Мы снимали в маленьких квартирах, где пахло кошачьим кормом и детским мылом, в съёмных студиях с холодным светом, на кухнях, где пары, как и мы с Артёмом когда‑то, спорили шёпотом, чтобы не разбудить ребёнка.
Антон Сергеевич говорил в кадре спокойно, почти ласково:
— Любовь, которая требует отказаться от своей жизни, — это не про близость, а про страх.
Я стояла за камерой и чувствовала, как у меня по спине бегут мурашки. Он не спрашивал, почему мы так давно не общались. Просто однажды, во время перерыва, сказал:
— Рад, что ты вернулась к себе, а не ко мне.
Однажды поздно вечером мне пришло сообщение от брата Артёма. Мы никогда не были особенно близки, но он знал, что происходит.
«Он ходит к специалисту, — писал он. — Не оправдываю, просто… кажется, он впервые остался один и испугался самого себя».
Я читала и ловила странное чувство: мне больше не нужно было спасать его, объяснять за него миру, что он «на самом деле хороший». Я отпустила.
Когда фильм был почти готов, Артём однажды всё‑таки позвонил. Голос был незнакомо спокойным.
— Лена, — сказал он, — я понял многое. Давай попробуем ещё раз. С нуля. Удалим снова всех, как тогда, и…
— Стоп, — перебила я. — Я больше не удаляю людей из своей жизни, чтобы кому‑то что‑то доказывать. Ни тебе, ни кому‑либо ещё.
Он замолчал. Я представила, как он сидит в своей квартире, среди выключенных экранов, и впервые по‑настоящему слышит тишину.
Премьера фильма прошла в маленьком зале старого кинотеатра. Пахло пылью, кофейными зёрнами из буфета и лёгкой нервозностью. Зал был почти полный. На экране сменялись лица — мои герои, их истории, их потерянные и найденные круги людей.
Когда включили свет, меня позвали на сцену. Я вышла, чувствуя, как дрожат колени.
— Этот фильм о том, — сказала я в микрофон, — как под видом большой любви в нашу жизнь может войти страх. Страх, который выжигает связи, заставляет вычёркивать из телефона живых людей, а потом — и себя. И пока мы соглашаемся на это ради того, чтобы "не остаться одними", мы уже одни. Даже если рядом кто‑то есть.
Я увидела его в зале. Артём сидел в середине ряда, чуть наклонившись вперёд, руки сцеплены в замок. Его глаза блестели. В них впервые не было требования, только боль и признание.
За кулисами он подошёл ко мне сам. Запах его духов был всё тот же, но я больше не пряталась в нём, как раньше.
— Я хотел бы извиниться, — сказал он. — Не за ревность даже. За то, что однажды попросил тебя вычеркнуть полмира ради меня. И за то, что сам слишком боялся, чтобы признаться, насколько одинок.
Я кивнула.
— Я тоже была соучастницей, — ответила я. — Мне было страшно, что без "нас" у меня ничего не останется. Я сама закрыла за собой дверь. Теперь открываю.
Мы стояли рядом как двое взрослых людей, которые наконец перестали играть в сказку про «одну половинку на всю жизнь».
Мы разошлись без обещаний и без драм. Он пошёл к выходу, я — к своей команде, которая смеялась, обсуждая ошибки на показе. Среди них было много мужчин и женщин, и никто никому не предъявлял за это счёт.
В тот вечер я добавила в телефон новую операторку, одного из героев фильма и соседку, которая вдруг оказалась в зале и подошла после показа. Я впервые не почувствовала вины за растущее число имён.
Позже, уже дома, когда я сняла серьги, поставила чайник и присела на краешек дивана, телефон тихо пискнул. Новое сообщение от незнакомого адреса:
«Спасибо. Вы помогли мне не соглашаться на любовь ценой себя».
Я улыбнулась. Закрыла телефон не из страха проверки, а просто потому, что на сегодня было достаточно.
Мой мир больше не сужался до одного человека. В нём появились голоса, лица, истории — и моё собственное место среди них.