Я до сих пор помню запах в том душном кабинете: старый табак, застоявшийся в тяжелых портьерах, пыль от папок, перемешанная с чем‑то аптечным. Часы на стене тикали так громко, будто отсчитывали не минуты, а мою прежнюю жизнь до и после завещания.
Я сидела на стуле с жёсткой спинкой, ладони вспотели, хотя в комнате было прохладно. Нотариус монотонно читал текст, слова текли мимо, пока не прозвучало:
— Наследницей всего движимого и недвижимого имущества объявляю внучку… Лику…
Гул крови в ушах заглушил голос. Внезапно стало трудно дышать. Поместье, семейные клиники, акции… Всё это всегда казалось чем‑то далёким, чем‑то из жизни деда, эксцентричного, упрямого, всегда шагающего на шаг впереди всех. А я привыкла полагаться только на себя: свои мелкие подработки, свои ночи без сна, свои решения. И тут — целая империя на мои плечи.
Я уже хотела выдохнуть, когда нотариус откашлялся и добавил:
— До окончательного вступления наследницы в права… временным управляющим назначить… Артёма Сергеевича…
У меня в глазах потемнело. Я услышала это имя раньше, чем осознала смысл. Голос, который я помнила во сне, руки, которые когда‑то были домом. Человек, который однажды просто исчез, не оставив ни объяснения, ни записки. Только пустые шкафы и кольцо на столе.
Он поднялся из кресла у окна, словно и не сидел там всё это время, а вырос из тени. Тот же прямой подбородок, те же глаза, в которых всегда будто пряталась насмешка. Только волосы чуть короче, костюм дороже, движения ещё более уверенные.
— Здравствуй, Лика, — произнёс он, и от его голоса у меня по спине пробежал холодок.
— Не смей со мной так говорить, — выдавила я. — Как будто мы с тобой просто… давно не виделись.
Нотариус неловко кашлянул, кто‑то из дальних родственников сжёг меня взглядом, но мне было всё равно.
— Это какая‑то ошибка, — я повернулась к нотариусу. — Дед не мог вписать его. Он знал, что… — голос предательски дрогнул. — Он знал, как он со мной поступил.
— Текст завещания удостоверен лично, — сухо ответил нотариус. — Ваш дед был в ясном уме. Он отдельно подчеркнул, что только Артём Сергеевич способен удержать дело на плаву, пока вы…
— Пока я, по его мнению, не подрасту? — сорвалась я. — Я уже взрослая. Я сама решу, что делать.
— Лика, — вмешался Артём. — Здесь не детский спор. Твои двоюродные и тётки уже дышат в затылок. Если сейчас не принять жёсткие решения, от всего останутся одни воспоминания.
— Ах, вот как, — я усмехнулась. — То есть ты вернулся как спаситель? Не смеши. Ты вернулся за деньгами. Это единственное, ради чего ты вообще бы пересёк со мной один и тот же порог.
Он сжал губы, но глаза вспыхнули.
— Я вернулся, потому что твой дед попросил меня об этом за день до смерти, — медленно произнёс он. — И потому что я единственный, кто способен удержать Кирилла от захвата контрольного пакета. Ты хоть знаешь, чем он занимается последние месяцы?
Я знала. Слухи ходили задолго до похорон: двоюродный брат Кирилл, всегда улыбающийся, всегда любезный, тихо скупал мелкие доли. Тётка Галина нашёптывала совету директоров о моей «неопытности». Журналисты уже писали заметки о «семейной драме вокруг сети клиник». Но признаться себе, что я боюсь, я не могла.
— Не переводи разговор, — отрезала я. — Ты получил то, что хотел: временную власть над всем, что принадлежит мне. Временный управляющий. Красиво звучит, правда? Вот только я не собираюсь сидеть в сторонке.
Через несколько дней начался настоящий хаос. Я просыпалась с чувством, что опаздываю куда‑то, где ещё даже не была. Поместье жило отдельной жизнью: шуршание штор по утрам, запах свежего хлеба из кухни, тяжёлые шаги управляющего по мраморному полу. И поверх этого — звонки, совещания, бумаги, бумаги, бумаги.
Артём действовал быстро и жёстко. Он сокращал расходы, менял руководителей филиалов, перекраивал расписания врачей, договаривался с поставщиками. Каждый его шаг я видела как попытку тихо прибрать к рукам то, что принадлежит мне. Мне казалось, что он в каждый договор зашивает для себя лазейку, каждую подпись ставит с прицелом на будущее.
Я наняла свою команду. Правоведов, которые просматривали каждый пункт. Специалистов по учёту, которые перелистывали толстые книги с цифрами до поздней ночи. Я врывалась в его совещания без стука, чувствовала на себе его раздражённый взгляд и делала вид, что не замечаю.
— Лика, ты мешаешь работе, — спокойно говорил он, когда я в очередной раз прерывала его доклад.
— Я защищаю своё, — отвечала я. — И не позволю тебе провернуть ни одной своей хитрости за моей спиной.
Чем спокойнее он говорил, тем больше меня трясло. В его холодной рассудочности я видела не профессионализм, а расчёт. Он не кричал, не спорил — и от этого хотелось швырнуть в него чем‑нибудь тяжёлым. Потому что когда‑то он так же спокойно собрал вещи и ушёл.
Напряжение копилось, как гроза в душный летний день. Между нами вспыхивали короткие перепалки, в которых под злостью прорывалось что‑то ещё: память тела, как он когда‑то обнимал меня на кухне, запах его кожи, знакомый до боли. Я ненавидела себя за то, что помню это.
Точка невозврата случилась в кабинете деда. В тот день там особенно сильно пахло старыми книгами и лекарственными травами: домработница зачем‑то поставила на подоконник чашку с настоем. Я стояла у стола, в руках у меня дрожала доверенность, подготовленная на моё имя.
— Подпишешь — и будешь официально полноправной наследницей уже через несколько недель, — говорил Артём, стоя напротив. — Но пока… мы должны действовать сообща. Не устраивать сцены, не совать палки в колёса. Я прошу только разумных вещей.
— Разумных для кого? Для тебя? — горячо бросила я. — Чтобы ты мог распоряжаться всем так, как тебе удобно?
— Для дела, — он устало провёл рукой по лицу. — Для людей, которые работают в клиниках, для пациентов, для…
— Не смей прикрываться людьми, — перебила я. — Ты всегда так делал: красивые слова, благие цели, а в итоге — я остаюсь у разбитого корыта.
Он шагнул ближе, и воздух между нами словно загустел.
— Скажи честно, — тихо произнёс он. — Если бы здесь стоял кто‑то другой, не я, ты бы тоже так рвала горло? Или ты сейчас воюешь не за наследство, а со мной?
В груди что‑то болезненно дёрнулось. Я опустила взгляд на доверенность. Чёрные строки расплылись. И вдруг накатила такая злость, такая усталость от собственного бессилия, что рука сама поехала.
Я медленно, с каким‑то мрачным наслаждением, разорвала лист посередине. Хруст плотной бумаги прозвучал громче, чем тикание часов. Потом ещё раз. И ещё. Белые клочки падали на ковёр, как снежинки, и каждый кусок будто отрезал от меня прошлое, надежду, остатки доверия.
Я шагнула к нему и швырнула бумажное крошево ему в лицо. Клочки прилипли к его щеке, к губам, к ресницам.
— Да пошёл ты к чёрту со своими запросами, любимый! Решил прибрать к рукам моё наследство? Мечтать не вредно! Ты не получишь ни гроша, даже если будешь ползать передо мной на коленях! — слова вылетали сами, обжигая язык.
В кабинете стало так тихо, что я слышала, как где‑то в дальнем углу щёлкнула старая батарея. Артём медленно снял с лица прилипшие кусочки бумаги, посмотрел на меня так, словно увидел впервые, и в его взгляде не осталось ни тени прежнего тепла.
В этот момент я поняла: дорога назад закрыта.
После того дня Артём тоже перешёл на другую сторону черты. Тишина между нами стала не паузой, а стеной.
Через несколько дней дом наполнился сухим шорохом бумаг и запахом типографской краски. Юристы деда ходили по коридорам, как белые призраки, с папками в тонких руках. На кухне всё чаще раздавался звонок городского телефона: звали меня, но отвечал Артём.
— Для защиты группы компаний, — повторял он, не глядя на меня. — Формальные меры. Твои личные расходы это не затронет.
Формальные меры означали одно: каждое моё движение денег теперь проходило через три подписи. Свою карту я впервые за долгое время достала только чтобы убедиться, что на ней действительно почти ничего не осталось. Всё завертелось вокруг холдинга, а я вдруг почувствовала себя бедной родственницей в собственном доме.
Семья раскололась, как стекло под ударом. Тётя Катя шипела в трубку:
— Артём всё делает правильно, Лика. Тебе бы поучиться.
Двоюродный брат, который годами не вспоминал обо мне, неожиданно приехал, пахнущий дорогим одеколоном и дешёвой лестью:
— Не слушай ты их, Лик. Это твои деньги, твоя жизнь. Хочешь продать всё — продай.
Из кухни тянуло подгоревшей выпечкой: домработница нервничала и забывала про духовку. В этом запахе горелой муки было что‑то правильное: так же подгорала и наша видимость семейного тепла.
Кирилл появился, как всегда, тогда, когда всё было особенно плохо. Вечер, душный воздух, открытое окно в гостиной. С улицы тянуло пылью и влажным асфальтом.
— Я нашёл людей, — сказал он, переступая порог, даже не вытирая обуви. — Инвестиционное объединение. Они готовы тихо выкупать доли у тех, кто уже не верит в твой семейный цирк.
— И что им нужно взамен? — спросила я, чувствуя, как леденеют пальцы.
— Всего лишь подтверждение, что ты не дашь Артёму оформить на себя полный контроль, — улыбнулся Кирилл. — И что стариковские мечты о «семейной империи» останутся в прошлом.
Слово «империя» он произнёс с таким презрением, будто говорил о старом ковре в коридоре. Я слышала в его голосе жадность и обиду, тщательно прикрытые заботой обо мне.
Меня тянули в разные стороны, как тряпичную куклу. Любящая марионетка для одних, мстительная — для других. В какой‑то момент во мне щёлкнуло: раз уж меня всё равно разыгрывают как фигуру, я сыграю сама.
Я встретилась с конкурентами деда в чужом офисе на окраине города. Запах дешёвой мебели, чай в одноразовых стаканчиках, липкий стол. Их представитель говорил мягко, почти по‑отечески:
— Мы не друзья твоему дому, Лика. Но у нас с тобой есть общий интерес — не дать проглотить компанию тем, кто видит в ней только мешок с деньгами.
Мы заключили временное соглашение, от которого у меня внутри было гадкое послевкусие. Я знала: играю с теми, кого дед при жизни называл шакалами. Но иначе мне не оставляли выбора.
Я стала ночами перебирать документы. Пальцы покрылись бумажными заусеницами, глаза резало от мелкого шрифта. В кабинете пахло пылью и высохшими чернилами. Чем глубже я копалась, тем больше находила странных несостыковок: неучтённые соглашения, письма, в которых дед намекал на какое‑то «дополнение к последней воле». Будто он разговаривал с будущим, но фразы обрывались.
Решающий день суда выдался серым и липким. Зал заседаний встретил нас запахом старого лака и мокрых пальто. На задних рядах шептались журналисты, щёлкали камеры. Родственники расселись по сторонам, словно на похоронах, где ещё не решили, кого именно хоронят.
Кирилл поднялся, когда настало его время выступать. Голос звучал уверенно, почти торжественно. Он выкладывал на стол лист за листом:
— Здесь видно, что Артём подменял бумаги, готовя схему, по которой Лика остаётся с долгами, а управление переходит к нему. Он прикрывался её интересами, но на самом деле…
Каждое его «на самом деле» било по мне, как пощечина. В папках действительно значилось имя Артёма рядом с какими‑то странными переводами между компаниями. На экране высвечивались таблицы, а у меня перед глазами плыли только буквы его имени.
— Подтверждаете ли вы, что проводили эти операции? — спросил судья.
Артём поднялся. На секунду наши взгляды встретились. В его глазах было усталое смирение.
— Я воспользуюсь правом не отвечать на этот вопрос, — спокойно произнёс он.
Зал загудел. У меня подогнулись колени. Его молчание звучало громче любого признания.
Я почти не слышала, как судья заговорил о назначении внешнего управляющего, о раздроблении наследства. В висках стучала одна мысль: всё. Дедовский дом, клиники, годы его труда — всё уйдёт чужим людям. А я останусь девочкой, которая так и не смогла удержать то, что ей доверили.
И вдруг у двери послышалась суматоха. Шуршание бумаг, чьи‑то поспешные шаги. Старый нотариус деда, сухой, как пергамент, протиснулся к столу судьи, держа в руках запечатанный конверт с уже потёртой сургучной печатью.
— Здесь дополнение к завещанию, — хрипло сказал он. — Было оговорено: обнародовать только в случае судебного спора.
Когда судья распечатал конверт, в зале стало так тихо, что слышно было, как скрипит его стул.
— Состояние окончательно переходит к внучке, — медленно прочёл он, — при условии, что в течение одного года она сохранит целостность группы компаний. Артём… — судья замялся, перечитал строку, — назначается не наследником, а личным поручителем этого условия. В случае развала дела он несёт полную ответственность своим имуществом и свободой.
Внутри меня что‑то надломилось и выпрямилось одновременно. Вместо ожидаемого хищника передо мной вдруг вырисовывался человек, который добровольно подставил шею под удавку дедовской воли.
Дальше зачитали ещё: как он блокировал сомнительные сделки, за которыми торчали уши Кирилла, как подставлял свои компании, закрывая самые опасные дыры, ни разу не тронув мои личные счета. Бумаги, которые Кирилл показывал как доказательство чужой жадности, обернулись свидетельством его собственной алчности.
Суд быстро сменил тон. Вопросы посыпались уже не к Артёму, а к Кириллу и его «партнёрам». Я смотрела, как он бледнеет, как дергается уголок его рта. Но торжества не чувствовала. Только пустоту и жгучий стыд.
После заседания мне хотелось сбежать, спрятаться под одеяло, как в детстве. Но мы с Артёмом сидели в отдельной комнате для переговоров, где пахло холодным чаем и затхлым воздухом. Стол между нами казался операционным столом, на который сейчас положат нашу общую правду.
— Я не буду тебя благодарить, — сказала я, сжимая ладонями пластиковый стакан, который предательски хрустнул. — И не буду извиняться. Мне нужна только прозрачность. Во всём. Каждая сделка. Каждый шаг. И главное — почему ты тогда ушёл.
Он долго молчал. С улицы доносился ровный гул машин и редкий крик птицы.
— Твой дед пришёл ко мне первым, — наконец сказал Артём. — Ему не нравилось, как я живу, с кем связываюсь, в какие истории влезаю. Он предложил договор: я выхожу из твоей жизни и беру на себя всю грязную часть защиты бизнеса. А он даёт мне шанс вытащить себя из ямы. Он боялся, что я утяну тебя за собой.
Он не произносил запрещённых слов, но я и так знала: у него за спиной были долги, сомнительные партнёры, рискованные схемы.
— Я согласился, — он говорил тихо, глядя в стол. — Потому что слишком хорошо видел, как ты веришь в него. В семью. В чистоту. Я уже тогда не был чист. И выбрал уйти, чтобы ты не видела, как я пачкаюсь дальше. Думал, что от этого тебе будет легче.
— Легче? — у меня сорвался смешок. — Ты оставил меня в самый тяжёлый момент. Без объяснений. Без права выбора.
— Знаю, — он поднял глаза. В них не было привычной холодной уверенности, только усталость и вина. — И теперь у тебя это право есть. Полное. Я поставил на кон всё, Лика. Если ты скажешь, что мне нет места рядом — я уйду. Но уже не по чужому приказу, а по твоему решению.
Через неделю, когда шум вокруг суда только начал стихать, я собрала совет. Большой зал в головном офисе, длинный стол, свет ламп, от которого лицо в зеркале выглядело старше. Воздух был густой от чужого парфюма и напряжения.
— Здесь больше не будет династии, где за спинами женщин правят мужчины, — сказала я, чувствуя, как дрожит голос, но не позволяя ему сорваться. — Никаких тайных опекунов, никаких мужей во главе только потому, что так «правильно». Только открытые договоры и разделённая ответственность. Каждый отвечает за свои решения. Я — тоже.
Я видела удивление, раздражение, скрытую симпатию. Но отступать не собиралась. Дед мечтал о твёрдой руке наследника. Я выбирала другую твёрдость — отказываться жить чужими правилами.
Артёму я не предложила долю. Лишь один лист — договор о том, что он становится руководителем программы по выводу компании из беды. С жёсткими ограничениями, прописанными мной лично.
— Ты не принимаешь решений за меня, — перечисляла я. — Не прикрываешься словами «так будет лучше для нас». Нет «для нас». Есть «для дела» и «для меня». И ты отчитываешься обо всём. Письменно.
Он прочитал, усмехнулся краем губ.
— Строго, — заметил. — Но честно.
Подписал, не торгуясь.
Последняя сцена, которую я запомнила особенно ярко, случилась на крыльце старого поместья. Вечерний воздух пах влажной травой и свежей краской: перила недавно обновили. Небо медленно темнело, в окнах вспыхивал тёплый свет.
Артём вышел за мной, остановился на ступеньке ниже. На секунду мы просто стояли рядом, слушая, как в саду стрекочут сверчки.
— Ты тогда сказала, что я не получу ни гроша, даже если буду ползать перед тобой на коленях, — напомнил он вдруг, и в его голосе прозвучала осторожная насмешка.
И, прежде чем я успела отреагировать, он действительно опустился на одно колено. Не театрально, не как в дешёвой мелодраме, а как человек, который понимает, что смешон, но всё равно делает свой выбор.
— Я не прошу денег, — сказал он, подняв на меня взгляд снизу вверх. — Я прошу союза. Не как хозяин, не как спаситель. Как твой риск. Хочешь — держи рядом. Не захочешь — оттолкнёшь.
Я смотрела на него и вдруг ясно вспомнила ту девчонку, которая швыряла ему в лицо клочки доверенности и кричала, что он не получит ни копейки. Тогда мне казалось, что я защищаю наследство. Сейчас я понимала: я защищала право не быть чьей собственностью.
Я протянула ему руку. Не как награду. Как знак.
— Вставай, — сказала я. — Моё наследство — это не цифры в отчётах. Это свобода самой решать, кого держать рядом. Запомни: ни один мужчина, даже любимый, никогда больше не будет моим хозяином.
Он поднялся, его ладонь на секунду сжала мою — крепко, но не удерживая. За нашими спинами темнел дом деда, полный шорохов прошлого. Впереди было нечто неизвестное, страшное и притягательное, как ночь перед долгой дорогой.
И на этот раз дорогу я выбирала сама.