Куст выглядел так, словно по нему прошлась стая саранчи. Торчали только зеленые обрубки стеблей, с которых варварски сорвали всё красное и сладкое. Оля стояла над грядкой, до боли сжимая в руке пустую миску с отбитой эмалью.
Она выхаживала этот сорт три года, мечтая о ягодах размером с куриное яйцо. Вчера вечером они висели тяжелыми рубиновыми каплями, но Оля специально не стала их трогать, давая налиться соком. Теперь там было пусто, а на влажной земле виднелись глубокие, наглые вмятины от галош сорок пятого размера.
— Оленька, ты чего там застыла? — голос соседки прозвучал не со стороны забора, а будто сразу внутри головы.
Оля медленно повернула голову и увидела Зинаиду, нависающую над сеткой-рабицей всем своим необъятным бюстом. Лицо соседки лоснилось от самодовольства, а в руках она крепко держала таз, полный отборной клубники.
— Да вот, урожай, похоже, собрали без меня, — Оля прочистила горло, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Зинаида картинно всплеснула руками, едва не выронив добычу, и состроила скорбную мину.
— Страсти-то какие, это наверняка дрозды налетели! Или ежи, ты знаешь, как эти колючие клубнику любят? Страшное дело, Оль, они ж хищники.
Оля смотрела на ягоды в тазу: они были сухими, чистыми, без единого следа птичьего клюва. Сверху лежала огромная ягода характерной раздвоенной формы, которой Оля любовалась вчера на закате. Соседка перехватила её взгляд, но даже бровью не повела.
— Ветром сетку сдуло, наверное, — безапелляционно заявила Зинаида и смачно отправила в рот огромную ягоду. Сок брызнул ей на подбородок, и она вытерла его тыльной стороной ладони. — Кислятина у тебя, конечно, но пойдет.
— У меня? — Оля почувствовала, как желудок скручивается в тугой, ледяной узел.
Соседка хохотнула, перегибаясь через забор и протягивая таз прямо к лицу Оли. От неё пахло жареным луком и затхлой одеждой.
— Ну не у меня же, у меня-то в этом году пустоцвет! А у тебя земля жирная, да руки не из того места растут. На, угощайся, я сегодня добрая, всё равно пропадет у такой хозяйки.
Нужно было швырнуть этот таз на землю, закричать, пригрозить участковым. Но Оля лишь молча протянула руку и взяла свою собственную ягоду, чувствуя себя бесконечно жалкой. Скандал казался ей чем-то грязным и унизительным, как прикосновение к липкой паутине.
— Учись жить дружно, соседка, — довольно протянула Зинаида и скрылась за забором.
День тянулся липким и душным маревом, солнце жарило так, что воздух над грядками дрожал. Оля сидела на веранде, механически перебирая оставшуюся зеленую мелочь, которая не приглянулась ночному гостю. Внезапно раздался протяжный, визгливый скрип, похожий на стон несмазанного металла.
Это была калитка Зинаиды, петли которой не видели масла со времен перестройки. Голова соседки снова всплыла над забором, словно поплавок.
— Олька, дело есть! Дай таз большой, эмалированный, и сахару килограмма два одолжи. Я варенье затеяла, а тара кончилась, не в ведра же катать.
Оля замерла с ножом в руке, чувствуя, как липкий сок стягивает кожу пальцев.
— Варенье? Из чего, теть Зин? У вас же пустоцвет.
— Ой, ты такая нудная, места надо знать! В лесу земляника поперла, ведрами носи, если не лениться. Ну так что, дашь сахару или жаба душит?
Ноги у Оли стали ватными: она знала, что в лесу сушь и никакой земляники там нет. Соседка собиралась варить варенье из украденной «Королевы Елизаветы» и просила для этого таз у самой жертвы. Это был какой-то абсурд, дурной сон наяву.
— У меня нет сахара, — тихо, но твердо соврала Оля.
— Да ладно врать-то, видела я, как ты на прошлой неделе мешок из машины тащила! Мужика бы тебе, Олька, а то надрываешься, а толку ноль, да еще и сахар жмешь — не по-христиански это.
Оля почувствовала, как кровь приливает к лицу, обжигая щеки.
— Я поставлю камеры видеонаблюдения, — сказала она неожиданно громко. — По всему периметру участка.
Зинаида замерла, её глазки сузились в две щелочки, и она медленно, со змеиной грацией, облизала губы. Потом она запрокинула голову и расхохоталась каркающим, неприятным смехом.
— Ой, не смеши мои подковы, электричество жечь? Да ты за копейку удавишься! Кому нужны твои кусты, параноичка ты городская.
Соседка ушла, громко хлопнув дверью, а в ушах Оли всё еще стоял тот самый звук. Скрип ржавых петель сверлил мозг, обещая, что ночью всё повторится. Она представила, как тяжелая туша снова протискивается в калитку, как жадные руки ломают хрупкие стебли.
Оля пошла в сарай, где пахло пылью и старым бензином. В углу, за садовым инструментом, стояла банка красной глянцевой эмали. Оля взяла её, прихватила кисть и вышла на грунтовую дорогу за участком.
Она выбирала камни придирчиво, взвешивая каждый на ладони. Нужен был идеальный овал, тяжелая прохлада и форма, чуть сужающаяся книзу. Если покрасить такой голыш, в сумерках его не отличит от ягоды даже опытный глаз.
Оля набрала десяток камней и вернулась в сарай, где запах растворителя ударил в нос, выжигая страх и жалость. Она макала кисть в густую алую жижу и аккуратно, слой за слоем, покрывала серый гранит. Движения её были точными и скупыми, как у хирурга во время операции.
Когда эмаль подсохла, она взяла самую тонкую кисточку и желтой краской поставила крошечные точки-зернышки. Это было жуткое в своей правдоподобности искусство.
Вечер опускался на поселок медленно, комары звенели над ухом тонко и противно. Зинаида снова появилась у забора, когда Оля поливала цветы.
— Оль, я там видела, у тебя в глубине еще остались зеленоватые. Дозрели поди? Ты их не рви пока, пусть ночку повисят, сока наберут.
Соседка подмигнула и скрылась, а Оля перекрыла воду. Когда совсем стемнело, она вышла в огород не с корзинкой, а с тяжелым свертком. Она подходила к кустам, раздвигала листву и бережно укладывала свои творения на землю.
Самый крупный, самый красивый камень она положила на широкий лист прямо у тропинки. В свете далекого фонаря эмаль влажно блестела, маня и обещая невероятную сладость. Эта «ягода» кричала: «Съешь меня прямо сейчас!».
Оля вернулась в дом, но свет включать не стала. Она села у открытого окна в темной кухне и стала ждать.
Половина второго ночи. Самое время.
Сначала на соседнем участке погас свет, потом наступила долгая, тягучая пауза. И, наконец, ночной воздух разрезал знакомый звук.
Противный, визгливый скрип ржавых петель прозвучал как сигнал к атаке. Оля подалась вперед, до белизны сжимая подоконник. Послышались тяжелые, шлепающие шаги и хруст ветки.
Тень отделилась от соседского забора, даже не пытаясь быть тихой. Зинаида чувствовала себя полной хозяйкой положения, уверенная, что глупая дачница спит. Она двигалась уверенно, прямо к заветной грядке.
— О-о-о, какая вымахала, зараза, — донесся до Оли приглушенный, жадный шепот. — Ну всё, моя будет.
Зинаида наклонилась, и её рука потянулась к той самой «ягоде», лежащей на листе. Жадность пересилила осторожность: она не стала класть добычу в карман. Ей нужно было попробовать здесь и сейчас, почувствовать триумф на вкус.
Оля видела, как темная фигура поднесла руку к лицу. Зинаида широко, с предвкушением открыла рот, готовая вонзить зубы в сочную мякоть. Она с размаху, резко и сильно сомкнула челюсти.
В ночной тьме раздался сухой, страшный хруст ломающейся кости. А следом округу огласил дикий, нечеловеческий вопль.