Петербург декабря 1916 года напоминал тяжелобольного, который в бреду не замечает собственной гибели. Очереди за хлебом тянулись от самой Литейной до Невского проспекта — бесконечные вереницы измождённых женщин в истрепанных платках. В залах дворцов шампанское лилось под разговоры о «немецкой шпионке» императрице и «святом чёрте» Распутине.
Война шла третий год. Фронт захлёбывался кровью, а в столице никто не мог внятно ответить, за что именно умирают русские солдаты. Генералы обвиняли правительство, правительство — Думу, Дума — императрицу, императрица — всех, кто смел усомниться в Григории Ефимовиче.
В Царском Селе, в личных покоях Александровского дворца, императрица Александра Фёдоровна сидела у окна. Её пальцы, всегда холодные от волнения, сжимали телеграмму. Григорий прислал её утром: «Мама, не бойся. Пока я жив — и вы живы. Но чую: тучи собираются над нами. Молюсь за вас и за Алёшеньку».
Она не знала, что в этот самый миг в подвале особняка на Мойке накрывают стол — алтарь для её последнего защитника.
Глава I. Архитектор убийства
Феликс Феликсович Юсупов не был воином. Он был эстетом, коллекционером китайского фарфора, любителем переодеваться в женские платья для собственного развлечения. Но в ту ночь он чувствовал себя избранным орудием Провидения.
Подвал его дворца на Мойке был облицован серым гранитом — холодным, как стены крепости. Для уюта стены затянули бордовыми тканями с золотым шитьём, на пол бросили медвежьи шкуры. Феликс лично расставлял мебель: итальянский резной шкаф XVI века, персидские ковры, кресла с позолоченными подлокотниками. Всё должно было выглядеть как гостиная, а не могила.
— Доктор, вы уверены в дозе? — Он обернулся к Станиславу Лазоверту, который склонился над подносом с пирожными.
Врач вытер вспотевший лоб.
— Барон, этого количества хватило бы, чтобы остановить сердце слона. Цианистый калий действует мгновенно — секунды, максимум минута.
Юсупов посмотрел на свои руки. Они были холодными и слегка дрожали. Он надел перчатки — дорогие, замшевые, итальянские.
Наверху, в гостиной, ждали остальные. Владимир Митрофанович Пуришкевич — монархист и мракобес, убеждённый, что Распутин есть антихрист во плоти. Великий князь Дмитрий Павлович Романов — красавец двадцати пяти лет, любимец императора, но слабый, мнительный, зависимый от чужого мнения.
— Феликс, а если он не придёт? — прошептал Дмитрий, когда князь поднялся наверх.
— Придёт. Я обещал ему Ирину.
Ирина Александровна Юсупова, красавица-жена Феликса и племянница самого императора, в этот момент находилась за сотни вёрст от Петербурга — в Крыму. Но Распутин этого не знал.
Глава II. Вечер дьявольского терпения
В восемь вечера Юсупов сел в автомобиль. Мороз был жестокий — двадцать градусов ниже нуля. Снег скрипел под колёсами, как битое стекло. Феликс закутался в соболью шубу и велел шофёру ехать на Гороховую улицу, дом 64 — туда, где в скромной квартире на третьем этаже жил человек, державший в руках судьбу империи.
Григорий Ефимович встретил его с распростёртыми объятиями. Он был в крестьянской рубахе из тонкого малинового шёлка — подарок императрицы — и чёрных бархатных штанах, заправленных в сапоги. Пахло от него дёгтем, табаком и каким-то терпким мужским потом.
— Ну что, князёк, повезёшь меня к своей голубице? — Распутин расхохотался, хлопнув Феликса по плечу так, что тот едва устоял.
— Ирина ждёт. Она велела передать, что давно хотела с вами познакомиться.
— Ох, бабы... — Григорий покачал головой. — Они все одинаковые: и царицы, и крестьянки. Души детские, а тело — от дьявола.
По дороге Распутин говорил без умолку. О войне («Царь не должен был её начинать — кровь напрасная»), о министрах («Воры и дураки, всех надо менять»), о Божьей воле («Господь меня послал к ним, чтоб утешить и спасти»). Юсупов кивал, но не слышал ни слова. Перед его глазами стоял образ: Распутин рухнул на пол, лицо посинело, рот открыт в беззвучном крике.
«Скоро, — думал Феликс. — Ещё час — и всё кончится».
Глава III. Вкус миндаля
Распутин вошёл в подвал с шумом, принося с собой запах мороза. Он огляделся, присвистнул.
— Богато живёшь, князёк. У меня и такого ковра нет.
— Присаживайтесь, Григорий Ефимович. Ирина скоро спустится, она сейчас гостей провожает.
Распутин опустился в кресло. Сверху, из гостиной, доносились звуки граммофона — специально включили, чтобы создать иллюзию вечеринки. Юсупов налил мадеры в хрустальные бокалы.
— За здоровье царя и царицы, — поднял Феликс. Распутин выпил залпом. Юсупов проследил, как старец ставит бокал и тянется к подносу с пирожными.
Один эклер. Второй. Цианистый калий имеет специфический запах горького миндаля, но Григорий словно не замечал его. Юсупов завороженно смотрел, как яд исчезает в утробе мистика.
Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.
Лицо Распутина лишь слегка покраснело — от вина или от жара каминного огня, непонятно.
— Хорошие пирожные, — пробасил Григорий, беря третий эклер. — И мадера сладкая. Налей ещё, князёк.
Юсупов налил. Этот бокал тоже был отравлен. Распутин выпил и попросил четвёртый.
В этот момент Феликсу показалось, что время остановилось. Он слышал, как за стенами подвала, наверху, Пуришкевич и Дмитрий Павлович меряют шагами комнату, вслушиваясь в каждый звук. Слышал, как в камине потрескивают поленья. Слышал собственное сердцебиение — глухое, тяжёлое, словно удары похоронного колокола.
«Почему он не умирает?» — мысль колотилась в голове, как птица в клетке.
Глава IV. Баллада о смерти
— Спой мне, Феликс, — вдруг попросил Распутин. — Я слышал, у тебя голос хороший.
Юсупов взял гитару. Его пальцы дрожали, но он заставил их двигаться по струнам. Он пел старинный романс — про тоску, про любовь, про смерть. Голос срывался, перед глазами плыли красные круги.
Распутин сидел неподвижно. Его светлые, почти бесцветные глаза горели странным, торжествующим огнём. Казалось, он смотрит не на Юсупова, а сквозь него — туда, где нет ни стен, ни времени, ни жизни.
«Он не ест яд, — мелькнула в голове князя безумная мысль. — Он питается им. Он не человек».
Когда песня кончилась, Распутин вздохнул.
— Грустная песня. Про смерть. А смерти бояться не надо, князёк. Она нас всех ждёт. Меня — скоро, тебя — попозже. Царя — тоже скоро. Всех.
Феликс похолодел.
— Откуда вы знаете?
— Чую. Вижу. Кровь... море крови. Россия утонет в ней. А начнётся всё с меня.
Он поднялся, потянулся.
— Что-то жарко тут у тебя. Пойду во двор, подышу.
— Нет! — Юсупов вскочил. — То есть... посидите ещё. Ирина сейчас придёт.
— Ирина, Ирина... — Распутин усмехнулся. — Нет здесь никакой Ирины, князёк. Ты меня обманул. Но я не сержусь. Играешь в игру — играй до конца.
Он сел обратно в кресло, закрыл глаза.
— Устал я. Спать хочется.
Юсупов стоял, не зная, что делать. Яд не действует. План рушится. Что теперь?
Глава V. Секунда тишины
Когда часы пробили три, Юсупов не выдержал. Он поднялся наверх по узкой винтовой лестнице. Пуришкевич встретил его взглядом хищника.
— Ну?
— Он жив. Он всё съел, всё выпил — и просит ещё.
Дмитрий Павлович перекрестился. Пуришкевич выругался вполголоса и сунул Феликсу револьвер.
— Стреляй. Или я сам спущусь.
Феликс взял оружие. Холодное, тяжёлое. Он никогда раньше не стрелял в людей. Охотился на оленей в Крыму, на медведей в финских лесах — но это было не то. Это было совсем не то.
Он спустился. Распутин стоял у окна, разглядывая темную гладь Мойки за стеклом.
— Посмотрите на распятие, Григорий Ефимович. Оно старинное, византийское. Очень красивое.
Старец обернулся. В эту секунду Феликс нажал на курок. Грохот оглушил. Распутин вскрикнул и упал, опрокинув стол. Эклеры и бокалы покатились по полу.
Юсупов стоял, не дыша. Из ушей звенело.
Глава VI. Воскрешение
Заговорщики сбежали вниз. Они окружили тело. Распутин лежал на спине, рубаха намокла от крови. Глаза были закрыты.
— Мёртв, — выдохнул Дмитрий.
— Наконец-то, — Пуришкевич вытер пот со лба.
Юсупов наклонился, чтобы поправить воротник. И в эту секунду пальцы «мертвеца» вцепились в его плечо. Хватка была стальной.
Это была не конвульсия. Распутин с хрипом открыл глаза. Зрачки были расширены до черноты. Он втянул воздух, словно утопленник, вынырнувший из воды, и зарычал:
— Феликс!
Заговорщики шарахнулись. Распутин поднялся на ноги — медленно, мучительно, но поднялся. Кровь текла по рубахе, но он двигался. Он карабкался по лестнице, цепляясь за перила.
— Он уходит! — закричал Пуришкевич. — Стреляйте!
Но Юсупов стоял как парализованный. Он смотрел на спину Распутина, удаляющуюся вверх по ступеням, и не мог пошевелиться.
Пуришкевич вырвался во двор следом за Распутиным. Снег падал крупными хлопьями. Григорий бежал — точнее, полз на четвереньках — к воротам. Пуришкевич остановился, прицелился.
Первый выстрел. Промах. Второй. Попал в плечо. Распутин упал, но снова поднялся. Третий выстрел — в спину. Четвёртый — в голову.
Только после четвёртого выстрела Григорий Ефимович Распутин рухнул в снег и больше не двигался.
Глава VII. Чёрная прорубь
Тело связали верёвками. Завернули в тяжёлые бархатные шторы, снятые с окон подвала. Юсупов и Дмитрий Павлович работали в лихорадке, не глядя друг другу в глаза.
— Надо утопить, — сказал Пуришкевич. — Чтоб не нашли.
Они отвезли сверток к Большому Петровскому мосту. Малая Невка подо льдом была чёрной, как чернила. Они сбросили груз. Раздался глухой всплеск.
Уезжая, они не заметили, что одна из калош Распутина зацепилась за перила моста. Эта калоша выдаст их полиции на следующее утро.
Но главное открытие ждало Петербург позже. Двадцатого декабря тело извлекли из воды. Судебный медик профессор Дмитрий Косоротов зафиксировал в протоколе: лёгкие полны воды.
Это значило одно: после яда, после четырёх пуль Григорий Ефимович Распутин был ещё жив. Он умер не от рук людей. Он умер от холода ледяной реки.
Глава VIII. Погребение
Императрица Александра Фёдоровна узнала о смерти Григория утром девятнадцатого. Она не кричала, не плакала. Она просто сидела, сжав в руках икону, и шептала:
— Они убили его. Они убили Россию.
Тело Распутина похоронили в Царском Селе, в парке Александровского дворца. На похороны пришла только императорская семья. Александра Фёдоровна положила в гроб икону с собственноручной надписью: «Спаси и сохрани».
Но через три месяца империи не стало. Февральская революция смела трон, как метель сметает следы на снегу. Временное правительство выкопало тело Распутина, вывезло за город и сожгло. Прах развеяли по ветру.
Ничего не осталось от «святого чёрта» — только легенды, страх и проклятие, которое он оставил России.
Эпилог. Тень над Россией
Убийство Распутина не спасло Романовых. Оно лишь ускорило их гибель. Народ увидел, что императорская кровь больше не священна, что даже великие князья могут убивать безнаказанно. Если они смеют убивать при дворе — значит, можно убивать и сам двор.
Феликс Юсупов прожил долгую жизнь в эмиграции. Он умер в Париже в 1967 году, в возрасте восьмидесяти лет. До конца своих дней он писал мемуары, давал интервью, оправдывался. Но в глубине души знал: в ту ночь он не просто убил мужика из сибирского села. Он вскрыл вены великой империи — и она истекла кровью за три месяца.
Дмитрий Павлович был сослан императором в Персию — это спасло ему жизнь. Когда началась революция, он был далеко от России. Умер в Швейцарии в 1942 году.
Пуришкевич пытался сражаться за Белое дело на юге России. Умер от тифа в 1920 году в Новороссийске.
Григорий Ефимович Распутин остался в истории как символ. Кто-то видит в нём святого мученика, кто-то — шарлатана и развратника. Но все согласны в одном: с его смертью кончилась старая Россия — та, что верила в царя, в Бога и в чудо.
Понравилась история? Подпишитесь — каждую неделю новые истории о людях, которые изменили свою судьбу. Или пытались.