Декабрь 1826 года. Я сижу в промёрзшей кибитке где-то между Казанью и Пермью. Мне двадцать лет. Я — Мария Волконская, дочь генерала-героя Раевского. Три дня назад я оставила своего первенца на руках у матери и отправилась в путь, который изменит всё.
Шесть тысяч вёрст впереди. Три месяца пути. Морозы под сорок градусов. И в конце — муж в кандалах на дне сибирского рудника. Все говорят, что я сошла с ума. Может, они правы.
Одиннадцать месяцев счастья
Январь 1825 года. Мне девятнадцать. Я выхожу замуж за князя Сергея Волконского. Ему тридцать семь — седина на висках, шрамы от сабельных ударов, ордена за храбрость. Герой войны с Наполеоном, гордость империи. Свадьба в родовом имении. Двести гостей. Шампанское рекой. Отец не жалеет денег: отдаёт дочь за князя Волконского, одного из самых завидных женихов России. Я счастлива. Наивно, глупо, абсолютно счастлива.
За одиннадцать месяцев брака мы проводим вместе от силы три. Сергей постоянно в Петербурге: служба, дела, встречи с какими-то офицерами. Я не задаю вопросов. Такова доля военной жены. В ноябре я уже беременна. Сергей привозит меня к родителям в Каменку и уезжает снова. — Дела в столице, — он целует меня в лоб и садится в карету. Больше я не увижу его свободным.
Четырнадцатое декабря
Роды начинаются рано утром 14 декабря. Повитуха, мама, крики, кровь, боль — всё смешивается в один кошмар. Я теряю сознание. Рожаю сына. Николеньку. Богатырь — девять вершков роста. Потом начинается родильная горячка. Я лежу в бреду. Не знаю дня, не знаю ночи. Горю изнутри.
А в Петербурге, в двухстах пятидесяти вёрстах отсюда, мой муж вместе с другими офицерами выводит три тысячи солдат на Сенатскую площадь. Против нового императора. Против присяги. Против всего. Их расстреливают картечью. Пятеро организаторов приговорены к позорной смерти через повешение. Остальных — в кандалы и в Сибирь. Мой Сергей — среди них.
Мне говорят об этом только в феврале, когда жар спадает. Отец входит в комнату. Лицо его — как надгробная плита. — Сергей арестован. Государственная измена. Двадцать лет каторги в Нерчинских рудниках. Я смотрю на него и не понимаю слов. Каторга? Какая каторга? Мы же молодожёны. У нас месячный сын.
Триста вёрст до истины
Февраль. Метель. Я еду в Петербург с грудным младенцем. Триста вёрст в санях. Николенька плачет от холода — кутаю его в три лисьи шубы. Добиваюсь аудиенции у императора. Николай I принимает меня в Зимнем дворце. Высокий, с ледяными глазами, в мундире без единой пылинки. — Ваш муж — государственный преступник, княгиня. Смертная казнь заменена двадцатью годами каторжных работ. В Сибири. В рудниках. В кандалах. Я слышу каждое слово как удар молотом. — Могу я его видеть? — Можете последовать за ним. Но учтите условия.
Он зачитывает пункты, как смертный приговор:
- Лишение княжеского титула.
- Переход в сословие жён ссыльнокаторжных.
- Конфискация всех личных средств (у меня триста тысяч рублей приданого).
- Запрет на провоз детей в Сибирь.
- Запрет на возвращение в европейскую часть России до смерти супруга.
- Любые дети, рождённые в ссылке, станут казёнными крестьянами.
— Если согласны — подпишите отказ от всех прав, — чеканит император. Я смотрю на бумагу. Смотрю на своего сына. Смотрю в окно на заснеженный Петербург. — Дайте мне время подумать.
Хор отказов
Все говорят одно: «Не езди». Отец: «Опомнись! Ты дочь генерала Раевского! Твой дед — герой Семилетней войны! Ты не можешь стать жёнкой каторжника! Разведись, выходи замуж, живи как положено!» Мать: «Сибирь — это смерть, Машенька. Морозы под пятьдесят градусов. Волки. Болезни. Тебе двадцать лет — ты не проживёшь там и года!» Подруги: «Император даёт право на развод всем жёнам декабристов. Никто тебя не осудит. Ты красива, молода, богата!» Священник: «Господь велел матери заботиться о детях. Твой первый долг — перед младенцем, не перед супругом».
Я слушаю. Киваю. А ночью смотрю на сына и понимаю: если останусь — умру изнутри.
Арифметика потерь
Сажусь и считаю. Что я теряю:
- Титул: была княгиней — стану «женкой №54».
- Деньги: 300 тысяч рублей (цена трёх богатых имений).
- Сына: Николеньку брать нельзя. Его вырастят чужие люди.
- Свободу: без конвоя и разрешения я не смогу сделать ни шага.
- Будущее: мои будущие дети станут крепостными.
Что я приобретаю? Возможность видеть мужа два раза в неделю по полчаса через решётку. Жизнь в избе площадью в двенадцать квадратных метров. Презрение общества.
Любая здравомыслящая женщина скажет: это безумие. Не стоит. Но я подписываю бумаги.
Шесть тысяч вёрст в никуда
Декабрь 1826 года. Прощаюсь с сыном. Николеньке одиннадцать месяцев. Он тянет ко мне ручонки и плачет. Мама забирает его. Я сажусь в кибитку. Без оглядки. Потому что если обернусь — не смогу уехать. Маршрут: Москва — Казань — Пермь — Екатеринбург — Тюмень — Иркутск — Нерчинск. Три месяца в пути. Температура падает до минус сорока. Дорог нет — только направления через мёртвую тайгу.
В Иркутске губернатор пытается меня остановить: — Княгиня, умоляю — вернитесь! Впереди ад! Нерчинск — это не жизнь, там люди дохнут как мухи! Я отвечаю спокойно: — Мой муж несчастен. Моё место рядом с ним.
Встреча за решёткой
Март 1827 года. Благодатский рудник. Барак среди голых сопок. Вечная мерзлота и вечный ветер. Меня ведут к месту встречи. Тесная комната. Железная решётка от пола до потолка. За ней — Сергей. Я не узнаю его. На ногах — кандалы в двенадцать фунтов весом. Руки в кровавых мозолях. Лицо серое, выцветшее. Глаза потухшие. Он работает в шахте по двенадцать часов: долбит породу, таскает мешки с рудой, спит на голых нарах. Видит меня — и замирает. — Зачем ты приехала? — голос хриплый, сорванный. — Зачем погубила себя? Где сын? — С моими родителями. А я здесь. Где и должна быть.
Я падаю перед ним на колени и целую его кандалы. Это и будет моя жизнь следующие тридцать лет.
Счёт потерь: итоги
1829 год. Получаю письмо. Сын Николенька умер. Скарлатина. Ему было два года. Я не видела его больше года. Я не смогла его похоронить. 1830 год. Рожаю дочь Елену. Медсестер нет, роды принимает жена другого каторжника. Малышка умирает через несколько месяцев. Лихорадка. В метрике она записана как «дочь каторжника, крестьянка». 1831 год. Умирает отец. Генерал Раевский. Перед смертью он сказал: «Это самая удивительная женщина, которую я знал». Я узнаю об этом только через полгода.
Амнистия
1856 год. Новый император объявляет амнистию. Нам разрешают вернуться. Мне пятьдесят один. Сергею — шестьдесят восемь. Он больной, сломленный старик. У меня — сожжённые лёгкие и руки, изуродованные тяжёлой работой. Мы возвращаемся в Россию. Но мы здесь чужие. Дети выросли в Сибири, они не знают блеска столиц. Состояние потрачено. Друзья давно в могилах.
Я умерла в 1863 году. Сергей пережил меня на два года. Нас похоронили рядом в селе Воронки.
Вопрос присяжным
Вы выслушали мою историю. Я оставила первенца. Потеряла всё: имя, богатство, право на нормальную жизнь. Я похоронила детей в мерзлой земле Сибири. Ради чего? Ради мужа, который даже не посвятил меня в свои планы.
У меня к вам три вопроса:
- Правильно ли я поступила? Или мой долг перед ребенком был выше долга перед мужем?
- Это великий подвиг любви — или эгоизм женщины, которая погналась за своей совестью, бросив беззащитного младенца?
- Что бы сделали вы на моем месте, когда на одной чаше весов — теплый дом и сын, а на другой — ледяной ад и муж в цепях?
Судите сами. Я свой выбор сделала. Теперь ваша очередь.