Я сидела на кухне и смотрела, как Катюша старательно рисует что-то красным карандашом. Дочка высунула кончик языка — всегда так делает, когда сосредоточена. За окном моросил дождь, по стеклу стекали капли, сливаясь в тонкие ручейки.
Завтра. Завтра я его увижу.
Пять лет прошло. Пять лет я пряталась в этом городе, работала в местной поликлинике, снимала комнату в общежитии. Пять лет растила дочку одна. И вот теперь он здесь, в соседнем районе, на какой-то презентации. Я узнала случайно — коллега упомянула фамилию.
— Мам, смотри! — Катюша подняла рисунок. — Это мы с тобой!
— Красиво, солнышко.
Девочка улыбнулась и снова уткнулась в альбом. Я провела рукой по её светлым волосам. На щеке у неё родинка — точно как у Димы. Каждый раз, когда вижу её, сердце сжимается.
Он имеет право знать. Должен знать.
Я написала ему вчера. Просто: "Дима, мне нужно с тобой поговорить. Завтра в парке у фонтана, в три часа". Ответа не было. Но я пойду. Пойду и скажу всё.
Парк встретил запахом мокрой листвы и холодным ветром. Катюша держала меня за руку, прыгала через лужи в своих розовых сапожках. Я остановилась у скамейки возле фонтана — он был выключен, осень уже вступила в свои права.
— Мам, можно я покачаюсь на качелях?
— Только недалеко, хорошо?
Дочка кивнула и побежала к детской площадке. Я осталась стоять, сжимая в кармане телефон. Руки дрожали. Он не придёт. Зачем ему приходить? Я же бросила его. Просто взяла и ушла.
— Маша?
Я обернулась. Дима стоял в нескольких шагах, в тёмной куртке, волосы чуть длиннее, чем я помнила. Лицо жёсткое, брови нахмурены. Смотрел на меня так, будто видел чужого человека.
— Привет, — я сглотнула. — Спасибо, что пришёл.
Он не ответил. Просто скрестил руки на груди и ждал. Я опустила взгляд.
— Мне нужно кое-что тебе сказать. Объяснить. Я…
— Пять лет, Маша. Пять лет ты молчала. — Голос у него был ровный, холодный. — Что ты можешь объяснить?
— Я знаю. Я понимаю, что ты злишься. Но тогда… Я думала, что ты…
— Что я что? — Он сделал шаг ближе. — Что я изменял? Ты так и написала в той записке. "Ты такой же, как все". Откуда это взялось?
Я сжала кулаки. Андрей. Это всё Андрей. Показал мне то видео, сказал, что застукал тебя. А я поверила. Поверила, потому что боялась. Боялась, что рано или поздно все мужчины уходят.
— Мне показали видео. Ты был с какой-то девушкой. Обнимал её. Я…
— Какое видео? — Дима нахмурился ещё сильнее. — Я никого не обнимал. Маша, о чём ты вообще?
— Дядя!
Катюша подбежала, держа в руке жёлтый листок. Остановилась рядом со мной, уставилась на Диму любопытными глазами.
— Ты кто?
Он замер. Смотрел на неё, потом на меня. Губы приоткрылись, но слов не последовало. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались челюсти.
— Это… — я положила руку на плечо дочери. — Это Катюша. Моя дочь.
— Наша, — он выдохнул. — Наша дочь.
Родинка на щеке Катюши. Светлые волосы. Форма бровей. Всё как у него. Дима присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз девочки.
— Привет, Катюша. Меня зовут Дима.
— Привет, — она улыбнулась. — У тебя такая же родинка, как у меня!
Он провёл рукой по её щеке, осторожно, будто боялся, что она исчезнет. Потом поднялся, посмотрел на меня. В глазах была смесь боли, гнева и чего-то ещё — чего-то, чего я не могла разобрать.
— Мне нужно всё знать. Сейчас. Всё.
Я кивнула.
Квартира Димы почти не изменилась. Те же обои в гостиной, тот же диван. Только на полке появились новые книги. Катюша сразу заинтересовалась игрушками, которые Дима достал из шкафа — старые, наверное, ещё с детства.
— Садись, — он кивнул на стул у кухонного стола.
Я села. Он поставил чайник, достал две чашки. Руки у него двигались чётко, без лишних движений. Но я видела, как он сжимает ручку чайника сильнее, чем нужно.
— Рассказывай.
Я начала. Про Андрея, про видео, про то, как он сказал мне, что застукал Диму с другой. Про беременность, которую я узнала через неделю после ухода. Про страх, что он не поверит, что ребёнок от него. Про то, как я уехала в другой город, сменила работу, начала всё заново.
Дима слушал молча. Чайник закипел, он налил воду в чашки, поставил одну передо мной. Пар поднимался вверх, оседая на холодной поверхности стола мелкими каплями.
— Андрей, — наконец произнёс он. — Тот самый Андрей, который был моим другом?
— Да.
— Он показал тебе видео, где я якобы с кем-то. И ты поверила.
— Я… Дима, я испугалась. Я…
— Ты не поговорила со мной. — Он поставил чашку на стол, резко. Чай плеснулся через край. — Ты просто ушла. Бросила записку и исчезла. Я искал тебя. Целый год искал. Поднял все связи, обзвонил всех, кого знал. А ты пряталась.
— Мне было страшно.
— Страшно? — Он усмехнулся, но в голосе не было веселья. — Ты лишила меня дочери, Маша. Четыре года её жизни. Первые слова, первые шаги. Всё. Ты забрала это у меня.
Я опустила голову. Слёзы жгли глаза, но я не позволила им выйти. Он прав. Конечно, он прав.
— Прости, — шепнула я. — Прости меня. Я не знала, как…
— Как что? Как быть честной? Как довериться мне?
Молчание повисло между нами. Из гостиной доносился тихий смех Катюши — она что-то строила из кубиков.
— А Андрей? — спросил Дима. — Где он сейчас?
— Не знаю. После того случая я его не видела.
— Понятно.
Он встал, подошёл к окну. Стоял спиной ко мне, руки в карманах. Дождь за окном усилился, капли барабанили по стеклу.
— Мне нужно время, — сказал он, не оборачиваясь. — Чтобы всё это переварить.
— Я понимаю.
— Но Катюша… — он повернулся. — Она моя дочь. Я хочу быть частью её жизни.
— Конечно. Я не против.
Он кивнул. Потом вышел из кухни, и я услышала, как он разговаривает с дочкой в гостиной. Её звонкий голос, его низкий. Я сидела одна, обхватив чашку руками, и смотрела на капли дождя за окном.
Что теперь? Что будет дальше?
Вера Петровна встретила нас на пороге с широкой улыбкой.
— Ой, Димочка! Заходите, заходите! — Она отступила в сторону, впуская нас в прихожую. — А это кто такая красавица?
— Это Катюша, — Дима поднял дочку на руки. — Моя дочь.
Улыбка Веры Петровны дрогнула. Она перевела взгляд на меня, и я увидела, как что-то изменилось в её лице. Не сразу, но заметно. Губы сжались в тонкую линию, брови слегка приподнялись.
— Твоя дочь? — переспросила она. — Ну надо же. Какой сюрприз.
— Мама, давай пройдём на кухню, — Дима поставил Катюшу на пол. — Поговорим спокойно.
Кухня у Веры Петровны была уютной — старинная мебель, цветочные салфетки на столе, запах чая с лимоном. Она поставила чайник, достала печенье, всё время поглядывая на меня краем глаза.
— Так, значит, у тебя есть дочь, — начала она, садясь напротив. — И ты, Маша, всё это время молчала?
— Да, — я сжала руки на коленях. — Мне было… сложно.
— Сложно, — повторила Вера Петровна, теребя прядь волос у виска. — Ну, конечно. Всем сложно. Но ведь надо было подумать о Диме, правда? О том, что у него есть право знать.
— Мама, — Дима положил руку на стол. — Мы уже всё обсудили.
— Обсудили? — Она всплеснула руками. — Димочка, ты же понимаешь, что это не так просто? Ребёнок — это ответственность. Семья — это…
— Мама, хватит.
Вера Петровна замолчала, но продолжала смотреть на меня. Я чувствовала, как напряжение растёт, как стены кухни словно сдвигаются ближе. Она не примет меня. Никогда.
— Давайте чайку, — Вера Петровна встала, налила всем по чашке. — Маша, ты ведь хочешь быть хорошей женой для моего сына, правда? Тогда нужно всё делать правильно. Думать о семье, о детях. Не убегать при первой же проблеме.
— Я не собираюсь убегать, — ответила я тихо.
— Ну и хорошо. Потому что семья — это труд. Ежедневный труд. Ты готова к этому?
Я кивнула, не поднимая глаз. Вера Петровна села обратно, взяла чашку, сделала глоток. Часы на стене тикали размеренно, заполняя тишину.
— Мама, мы пойдём, — Дима встал. — Катюше пора спать.
— Конечно, конечно. Приходите ещё. Мне бы хотелось узнать внучку получше.
Мы вышли из дома Веры Петровны, и я наконец выдохнула. Дима взял Катюшу на руки — девочка уже засыпала, положив голову ему на плечо.
— Не обращай внимания, — сказал он. — Она просто… такая.
— Я понимаю.
Но я не понимала. Не понимала, как жить под этим давлением, под этими взглядами и намёками. Ты должна быть идеальной. Ты должна заслужить их прощение.
Катюша спала в своей комнате — Дима устроил её на диване, укрыл пледом. Я стояла в дверях, смотрела на дочку. Мягкий свет ночника в форме звезды освещал её лицо. Она улыбалась во сне.
— Она похожа на тебя, — Дима подошёл сзади. — Характером.
— Упрямая?
— Упрямая, — он усмехнулся. — И смелая.
Я повернулась к нему. Мы стояли близко, слишком близко. Я видела усталость в его глазах, напряжение в плечах.
— Дима, я правда сожалею. О том, что сделала. О том, что не сказала сразу.
— Я знаю.
— Ты простишь меня?
Он не ответил сразу. Посмотрел на Катюшу, потом на меня.
— Я не знаю. Мне нужно время.
Я кивнула. Вышла из комнаты, закрыла дверь. Дима прошёл на кухню, я пошла за ним. Он поставил чайник снова, достал две чашки.
— Останешься на ночь? — спросил он. — Диван свободен.
— Спасибо.
Мы сидели на кухне, пили чай. Дождь за окном стих, осталась только тишина и тиканье часов в гостиной. Я смотрела на свою чашку, на тонкие трещинки на её поверхности.
Мы разбиты. Как эта чашка. Можно ли нас склеить обратно?
— Маш, — Дима нарушил молчание. — Что ты хочешь? От меня, от этой ситуации?
— Я хочу… — я подняла глаза. — Я хочу, чтобы мы были семьёй. Чтобы Катюша росла с отцом. Чтобы мы…
— Чтобы мы были вместе?
— Да.
Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу.
— Я не знаю, смогу ли я снова тебе доверять.
— Я понимаю.
— Но я хочу попробовать. Ради Катюши. Ради нас.
Что-то сжалось в груди. Не облегчение — нет. Скорее, страх. Страх, что я снова всё испорчу. Что не справлюсь с этим давлением, с этими ожиданиями.
— Дима, я не идеальная. Я не буду идеальной женой, какой хочет видеть меня твоя мама.
— Мне не нужна идеальная жена. Мне нужна ты.
Я встала, подошла к окну. Город за стеклом был тёмным, только редкие огни фонарей пробивались сквозь ночь.
— А если я снова убегу? Если мне станет страшно?
— Тогда поговори со мной. Не исчезай. Просто скажи.
Я обернулась. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не злость, не боль. Надежда.
— Хорошо, — прошептала я. — Я попробую.
Неделя прошла в странном тумане. Я переехала к Диме — временно, как он сказал. Пока мы не разберёмся, что дальше. Катюша была счастлива — у неё появился папа, который читал ей сказки на ночь и строил с ней башни из кубиков.
А я… Я пыталась быть тем, кем должна быть. Готовила завтраки, убирала квартиру, улыбалась, когда Вера Петровна приходила в гости. Но внутри росло что-то тяжёлое, давящее.
Я снова играю роль. Роль идеальной жены, идеальной матери. А где я сама?
Вечером, когда Катюша уснула, я сидела на кухне с чашкой чая. Дима работал за ноутбуком в гостиной. Я смотрела на свои руки, на обручальное кольцо, которое он дал мне сегодня утром.
— Это не предложение, — сказал он тогда. — Просто… символ. Что мы пытаемся.
Кольцо было простым, серебряным. Я крутила его на пальце, чувствуя холод металла.
Я не хочу быть символом. Я хочу быть собой.
— Маш, ты в порядке? — Дима вошёл на кухню, сел напротив.
— Да. Просто устала.
— Ты всё время устала.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня внимательно, нахмурив брови.
— Что не так?
— Ничего.
— Не ври.
Я сжала чашку в руках. Скажи ему. Просто скажи.
— Мне кажется, я теряю себя. Я пытаюсь быть тем, кем должна быть. Для тебя, для твоей мамы, для Катюши. Но я… Я не знаю, кто я на самом деле.
Дима молчал. Потом встал, подошёл ко мне, присел рядом.
— Маша, мне не нужна идеальная версия тебя. Мне нужна настоящая.
— Но твоя мама…
— Забудь про мою маму. Это наша жизнь. Наша семья. Не её.
Я посмотрела на него. В его глазах была искренность, и что-то внутри меня дрогнуло.
— Я боюсь, что снова всё испорчу.
— Тогда испортишь. Но мы разберёмся. Вместе.
Я кивнула. Он обнял меня, и я позволила себе расслабиться, положив голову ему на плечо. Запах его одеколона, тепло его рук. Всё это было знакомым, родным.
Может быть, у нас получится.
Утром раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла Вера Петровна с пакетом в руках.
— Доброе утро, Машенька! Принесла пирожки. Димочка дома?
— Да, проходите.
Она прошла на кухню, поставила пакет на стол, огляделась.
— Ой, а у вас тут не прибрано. Маша, милая, нужно следить за порядком. Мужчины это ценят.
Я сжала губы. Не реагируй. Просто не реагируй.
— Я уберу позже.
— Ну конечно, конечно. Просто я за Димочку переживаю. Ему нужна хозяйственная жена, понимаешь? Которая обо всём позаботится.
— Мама, хватит, — Дима вошёл на кухню. — Маша прекрасно справляется.
— Я просто хочу помочь, — Вера Петровна всплеснула руками. — Разве это плохо?
— Нет. Но мы справимся сами.
Вера Петровна поджала губы, села за стол. Я налила ей чай, поставила чашку перед ней. Она взяла её, сделала глоток, посмотрела на меня.
— Маша, милая, ты же понимаешь, что семья — это ответственность? Нужно думать не только о себе, но и о муже, о детях. Ты готова к этому?
— Я готова.
— Ну и хорошо. Потому что Димочка заслуживает счастья. После всего, что пережил.
Я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось. Она винит меня. За всё.
— Мама, нам нужно поговорить, — Дима встал. — Наедине.
Вера Петровна удивлённо подняла брови, но встала и пошла за ним в гостиную. Я осталась на кухне, слушая приглушённые голоса за стеной. Не разбирала слов, но интонации были ясны — Дима говорил твёрдо, Вера Петровна возражала.
Через несколько минут она вышла, натянуто улыбаясь.
— Ну что ж, мне пора. Заходите в гости, Машенька. Спасибочки за чай.
Дверь закрылась за ней, и я выдохнула. Дима вернулся на кухню, сел напротив.
— Я сказал ей, чтобы не лезла в нашу жизнь.
— Спасибо.
— Маша, если она снова начнёт… Просто скажи мне. Я разберусь.
Я кивнула. Но внутри росло ощущение, что это не закончится. Что давление будет продолжаться, медленно, незаметно. И я не знала, хватит ли у меня сил с этим справиться.
Ночью я не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок. Рядом спал Дима, его дыхание было ровным, спокойным. Я повернулась на бок, посмотрела на его лицо.
Я люблю его. Всегда любила. Но достаточно ли этого?
Встала, вышла на кухню. Налила себе воды, села за стол. За окном город спал, только редкие машины проезжали по улице.
Что я делаю? Я снова пытаюсь быть тем, кем не являюсь. Снова играю роль.
Вспомнила слова Веры Петровны. "Ты должна быть хорошей женой. Думать о семье". А кто думает обо мне? Кто спрашивает, чего хочу я?
Я хочу быть собой. Хочу, чтобы меня принимали такой, какая я есть. Без масок, без игр.
Утром, когда Дима проснулся, я сидела на кухне с чашкой чая. Он вошёл, сонный, взъерошенный.
— Не спала?
— Нет.
Он сел рядом, взял мою руку.
— Что случилось?
Я посмотрела на него. Скажи. Просто скажи.
— Дима, я не могу так больше. Не могу притворяться, что всё в порядке. Не могу быть идеальной женой для твоей мамы, идеальной матерью, идеальной… кем угодно.
Он нахмурился.
— Я не прошу тебя быть идеальной.
— Но все вокруг ждут этого. Твоя мама, общество, даже ты…
— Я? — Он отпустил мою руку. — Маша, я никогда…
— Ты ждёшь, что я буду такой, какой была раньше. Покорной, тихой. Той, которая не задаёт вопросов.
— Это не так.
— Это так, — я встала. — И я больше не хочу быть такой.
Дима молчал. Смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькает непонимание, растерянность.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что если мы будем вместе, то на моих условиях. Я не буду молчать, когда твоя мама говорит мне, как жить. Я не буду улыбаться, когда мне больно. Я буду собой. И если это тебе не подходит…
Я не договорила. Повернулась, пошла в спальню. Достала сумку, начала складывать вещи. Руки дрожали, но я не остановилась.
Хватит. Хватит быть жертвой.
— Маша, стой, — Дима вошёл в комнату. — Что ты делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— Не знаю. Но я не могу оставаться здесь и притворяться.
Он схватил меня за руку, развернул к себе.
— Ты снова убегаешь?
— Нет. Я не убегаю. Я просто… — я сглотнула. — Я выбираю себя.
Дима отпустил мою руку, отступил на шаг. Лицо у него было бледным, губы сжаты.
— Значит, это конец?
— Не знаю. Может быть. Или может быть, это начало чего-то нового. Но только если ты готов принять меня настоящей.
Он молчал. Я застегнула сумку, взяла её в руки. Прошла мимо него к двери. Остановилась на пороге.
— Если захочешь поговорить — позвони. Но только если готов слушать. Не судить, не учить. Слушать.
Вышла из квартиры. Дверь закрылась за мной, и я стояла в подъезде, сжимая ручку сумки. Сердце колотилось, руки дрожали.
Что я наделала? Я снова всё разрушила.
Но нет. В этот раз было по-другому. В этот раз я не убегала. Я просто ставила границы.
Я сняла маленькую квартиру на окраине города. Одна комната, крошечная кухня, но это было моё. Катюша осталась с Димой — так было лучше для неё. У него больше пространства, больше возможностей. А я… Мне нужно было время. Время разобраться в себе.
Первые дни были тяжёлыми. Я просыпалась и не понимала, где нахожусь. Тянулась к телефону, чтобы написать Диме, но останавливала себя. Нет. Не сейчас. Пусть он подумает.
На третий день он позвонил.
— Маша, нам нужно поговорить.
— Хорошо.
— Встретимся в парке? Там же, где в первый раз?
— Договорились.
Я пришла раньше. Сидела на скамейке, смотрела на фонтан — он всё ещё был выключен. Листья кружились на ветру, ложась на мокрую землю.
Дима появился через несколько минут. Сел рядом, не глядя на меня.
— Я думал. Много думал.
— И?
— Ты права. Я ждал от тебя, что ты будешь такой, какой я тебя запомнил. Тихой, покорной. Но ты изменилась. И я… Я не знал, как с этим быть.
Я молчала. Он повернулся ко мне.
— Но я хочу попробовать. Хочу узнать тебя заново. Настоящую.
— А твоя мама?
— Это моя жизнь. Не её. Я сказал ей, чтобы она не вмешивалась. Если она не примет тебя такой, какая ты есть — это её проблема, не наша.
Что-то сжалось в груди. Не облегчение — нет. Скорее, осторожная надежда.
— Дима, я не обещаю, что будет легко. Я не обещаю, что не буду ошибаться.
— Я тоже. Но мы попробуем. Вместе.
Он протянул руку. Я посмотрела на неё, потом на его лицо. И взяла его руку в свою.
Вечером я вернулась в квартиру Димы. Катюша бросилась ко мне, обняла изо всех сил.
— Мама! Ты вернулась!
— Да, солнышко. Я вернулась.
Дима стоял в дверях кухни, смотрел на нас. Я подняла глаза, встретилась с его взглядом. И улыбнулась.
Мы попробуем. И может быть, у нас получится.
На следующий день пришла Вера Петровна. Я встретила её на пороге, спокойно, без напряжённой улыбки.
— Добрый день, Вера Петровна.
— Добрый, — она прошла на кухню, огляделась. — Димочка дома?
— Нет, на работе.
— Понятно. Ну, тогда я с тобой поговорю, Машенька.
Я налила ей чай, села напротив. Она взяла чашку, сделала глоток, посмотрела на меня.
— Я слышала, ты уходила. Снова.
— Да.
— И вернулась.
— Да.
— Почему?
Я подняла глаза, встретилась с её взглядом.
— Потому что я люблю Диму. И Катюшу. Но я не буду жить так, как хотите вы. Я буду жить так, как считаю правильным. И если вам это не нравится — это ваше право. Но я не изменюсь.
Вера Петровна молчала. Теребила прядь волос у виска, смотрела в чашку.
— Ты изменилась, — наконец сказала она. — Раньше ты была… мягче.
— Раньше я была слабее.
— Может быть, — она поставила чашку на стол. — Но Димочка… Он счастлив с тобой. Я вижу это. И Катюша тоже. Так что… Наверное, ты делаешь что-то правильно.
Я не ответила. Просто кивнула. Вера Петровна встала, взяла сумку.
— Ладно. Мне пора. Заходите в гости, Машенька. Но не жди от меня, что я буду тебя хвалить за всё подряд. Я такая.
— Я не жду.
Она усмехнулась, вышла. Дверь закрылась, и я осталась одна на кухне. Села обратно за стол, посмотрела на свои руки.
Я сделала это. Поставила границы. И не рассыпалась.
Вечером, когда Катюша уснула, мы с Димой сидели на кухне. Он работал за ноутбуком, я читала книгу. Тихо, спокойно. Никакого напряжения, никаких недосказанностей.
— Маш, — он закрыл ноутбук. — Спасибо.
— За что?
— За то, что не сдалась. За то, что вернулась. За то, что учишь меня быть лучше.
Я отложила книгу, посмотрела на него.
— Мы учимся вместе.
Он улыбнулся, протянул руку через стол. Я взяла её, сжала.
Это не конец. Это только начало.
Из детской комнаты донёсся тихий смех Катюши — наверное, ей что-то снилось. Я встала, прошла к двери, заглянула внутрь. Дочка спала, обнимая плюшевого медведя. Мягкий свет ночника освещал её лицо.
Дима подошёл сзади, обнял меня за плечи.
— Она счастлива, — прошептал он.
— Да.
— И мы будем счастливы. Обещаю.
Я повернулась к нему, посмотрела в глаза.
— Не обещай. Просто будь рядом.
— Буду.
Мы стояли так, обнявшись, в дверях детской комнаты. И впервые за долгое время я почувствовала, что всё будет хорошо. Не идеально. Но хорошо.
Утром я проснулась раньше всех. Встала, прошла на кухню, поставила чайник. За окном рассветало, город просыпался. Я стояла у окна, держа в руках чашку, и смотрела на улицу.
Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, справимся ли мы со всеми трудностями. Но я знаю одно — я больше не буду молчать. Я больше не буду жертвой.
Катюша выбежала из комнаты, растрёпанная, сонная.
— Мама! Доброе утро!
— Доброе утро, солнышко.
Она забралась ко мне на колени, прижалась. Я обняла её, поцеловала в макушку. Пахло детским шампунем и теплом.
— Мама, ты теперь всегда будешь рядом?
— Да, всегда.
— И папа тоже?
— И папа тоже.
Она улыбнулась, довольная. Дима вышел из спальни, подошёл к нам. Обнял нас обеих.
— Моя семья, — прошептал он.
Я закрыла глаза, позволив себе насладиться этим моментом. Теплом их объятий, тишиной утра, ощущением покоя.
Мы справимся. Вместе.
А вы смогли бы вернуться к человеку, которого когда-то бросили, и начать всё заново?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.