Дверной замок щелкнул, и этот сухой металлический звук показался Гале выстрелом. Она вздрогнула, выронила кухонное полотенце и замерла в коридоре, прислушиваясь к тяжелому дыханию за дверью.
Сергей вошел, шатаясь, будто не из санатория вернулся, а разгружал вагоны с углем. Загорелое лицо, странно контрастирующее с мученической гримасой, блестело от испарины. Он бросил спортивную сумку на пол с таким грохотом, словно там лежали камни, и тут же схватился за левый бок.
— Воды… — прохрипел он, даже не пытаясь разуться. — Галя, срочно… Сердце колотится, сейчас выпрыгнет.
Галина метнулась на кухню, чувствуя, как холодеют руки. Стакан звякнул о графин, и она испуганно оглянулась — любой лишний звук в первые часы после его возвращения карался грандиозным скандалом.
Сергей называл это «периодом адаптации». Его нервная система, якобы расшатанная на ответственной работе, требовала идеального, кладбищенского покоя. Галина жила в этом режиме уже двадцать лет, привыкнув ходить по собственной квартире тенью и смазывать дверные петли маслом.
Она принесла воду, стараясь не расплескать. Сергей жадно выпил, скривился, будто проглотил уксус, и тяжело осел на банкетку в прихожей.
— Господи, как же я устал, — выдохнул он, закрывая глаза. — Процедуры были просто варварскими, ты даже не представляешь, Галя. Магниты, токи, массажи… Врачи сказали, я на пределе, еще бы чуть-чуть — и всё, инсульт.
Галина смотрела на его крепкую бычью шею, на свежий, ровный загар, который ложился даже на уши. Ей стало стыдно за эти предательские мысли. Муж лечится, страдает, буквально вытаскивает себя с того света, а она стоит тут, здоровая и румяная, и смеет сомневаться.
— Сереж, может, скорую вызовем? — тихо, почти шепотом спросила она.
— Какую скорую?! — он резко открыл глаза, и в них на секунду мелькнула злоба, тут же сменившаяся привычной страдальческой поволокой. — Ты хочешь меня добить своими врачами?
Он перевел дыхание и добавил уже тише, но с нажимом:
— Мне нужен покой. Просто абсолютный покой и бульон. Тот, диетический, ты сварила?
— Конечно, сварила.
— Неси тогда. И чемодан не трогай, слышишь?
Галина уже потянулась к ручке его огромного пластикового чемодана, чтобы откатить с прохода, но отдернула ладонь, как от раскаленной плиты.
— Почему?
— Там… вещи должны остыть, — Сергей поморщился, словно объяснял очевидное неразумному ребенку. — После магнитных полей энергетика должна стабилизироваться, иначе собьешь мне весь лечебный эффект.
Он тяжело поднялся, кряхтя, и побрел в спальню, демонстративно шаркая ногами по паркету. Галина осталась в прихожей, вдыхая воздух. В нос ударил запах — не лекарств и не больничной хлорки, а чего-то пряного, южного и абсолютно чужого.
На кухне было невыносимо душно. Галина стояла у плиты, механически помешивая прозрачную жидкость в кастрюле. Ей казалось, что она вываривает не курицу, а собственную жизнь, пока не останется одна сухая, безвкусная масса.
Из ванной доносился звук, который сводил её с ума уже полгода.
Кап.
…
Кап.
…
Кап.
Кран тек монотонно и беспощадно. Сергей клялся починить его перед отъездом, обещал весной, обещал год назад. Но у него всегда находились дела поважнее: давление, мигрень, «санаторий».
Галина зажмурилась, чувствуя, как виски сдавливает обручем. Этот звук бил по нервам сильнее крика, отсчитывая секунды их уходящей жизни в этой тесной квартире с отклеивающимися обоями.
— Галя! — донеслось из спальни требовательно и капризно.
Она налила бульон в пиалу, поставила на поднос и поспешила к мужу. Сергей лежал поверх покрывала, раскинув руки крестом мученика, пока телевизор работал без звука.
Он приподнялся на локте, брезгливо заглянул в тарелку.
— Жирный какой, — констатировал он с упреком. — Я же просил снять кожу, ты хочешь, чтобы у меня печень отказала прямо сейчас?
— Я сняла, Сереж, это просто навар…
— Навар… — передразнил он, кривя губы. — Ладно, давай сюда. И вот что, куртку мою возьми, в прихожей висит.
— В стирку?
— В какую стирку? — он посмотрел на неё как на умалишенную. — В машинку нельзя, там мембрана дорогая, испортишь, да и энергетика… В машинке вещи мертвеют, постирай руками немедленно.
— Сереж, я устала, я весь день на работе была…
— А я, по-твоему, на курорте прохлаждался?! — он швырнул ложку на поднос, и горячий бульон выплеснулся на чистое белье. — Я там здоровьем занимался ради нас, между прочим, чтобы ты вдовой не осталась!
Он схватился за сердце и картинно закатил глаза, показывая белки.
— Всё, молчу, иди уже. Не доводи меня, мне нельзя волноваться, врач категорически запретил любые эмоции.
Галина почувствовала, как к горлу подкатывает твердый, острый ком. Не слезы, нет, это было что-то другое — холодное и тяжелое. Она молча взяла поднос с пролитым бульоном, промокнула пятно краем простыни и вышла.
В ванной было сыро и неуютно. Кап. Кап. Кап. Звук падения капель в фаянсовую раковину казался в полумраке оглушительным набатом.
Галина принесла куртку — легкую, спортивную ветровку модного кроя. Сергей купил её перед самой поездкой, уверяя, что она необходима для специальной лечебной физкультуры.
Она включила воду тонкой струйкой, стараясь не шуметь. Набрала таз теплой, мыльной воды и погрузила куртку в пену, наблюдая, как темнеет намокающая ткань.
Нужно проверить карманы. Она всегда проверяла их перед стиркой, потому что Сергей вечно забывал там чеки, мелочь или скомканные бумажные платки.
Правый карман — пусто.
Левый карман — пусто.
Внутренний, на липучке.
Пальцы нащупали что-то плотное и глянцевое. Бумага. Галина чертыхнулась про себя — если это направление врача или рецепт, он сейчас размокнет, и Сергей устроит ей вторую серию показательного выступления.
Она быстро вытащила находку и стряхнула мыльную пену.
Это было не направление.
Это была фотография, стандартная карточка десять на пятнадцать, какие печатают в уличных фотоателье на набережных.
Галина поднесла снимок к глазам, щурясь от тусклого света лампочки.
На фоне ярко-синего моря и пальм стоял Сергей. Он не держался за сердце, не выглядел бледным или измученным. На его плечах, обхватив шею загорелыми руками, висели два мальчика — рыжие, конопатые, абсолютно одинаковые близнецы лет десяти.
Сергей улыбался так широко и искренне, как не улыбался Гале даже в день свадьбы. Рядом, плотно прижимаясь к его боку, стояла женщина — молодая, в легком сарафане, с такими же огненно-рыжими волосами.
Галина медленно перевернула фото.
Размашистым, детским почерком, обычной синей ручкой было выведено:
«Любимому папочке от зайчат. Санаторий Солнышко, июль 2024».
Кап.
Звук падающей воды исчез, Галина перестала его слышать. Мир внезапно схлопнулся до размеров этого глянцевого прямоугольника в её мокрой руке.
Двадцать четвертый год.
Мальчикам на вид лет десять.
Значит, они родились примерно в четырнадцатом.
Тогда Сергей тоже уезжал в санаторий на целых два месяца, ссылаясь на тяжелое осложнение после гриппа.
Двадцать лет он ездил лечить нервы.
Двадцать лет она ходила на цыпочках, боясь его потревожить.
Двадцать лет она экономила на колготках и помаде, чтобы купить ему путевку в «хороший профилакторий».
Она оплачивала не медицину, она содержала вторую семью, этих веселых рыжих мальчишек и женщину в сарафане.
Внутри не было боли, не было истерики. Возникло странное, звенящее ощущение пустоты, словно у неё вырезали все внутренности, но забыли зашить разрез. Она вспомнила, как Сергей орал на неё из-за недостаточно прозрачного бульона полчаса назад, как запрещал трогать чемодан — конечно, там подарки для них.
Страх перед мужем, который держал её в узде два десятилетия, испарился мгновенно, его просто выключили, как лампочку.
— Галя! — донеслось из комнаты раздраженно. — Ты там уснула?! Где моя куртка, мне дует!
Галина аккуратно положила мокрую фотографию на вибрационный коврик стиральной машинки. Вытерла руки о халат, медленно и тщательно, каждый палец.
Рядом, на гладильной доске, стоял утюг — она гладила белье перед его приездом и в суматохе забыла выдернуть вилку из розетки. Красный индикатор горел в полумраке, как глаз хищника, от подошвы прибора исходил ощутимый жар.
Галина взяла утюг. Он был тяжелым, увесистым, ручка удобно и плотно легла в ладонь.
Она нажала кнопку подачи пара.
Пш-ш-ш-ш.
Злая струя белого пара с шипением вырвалась наружу.
— Галя!!! Ты оглохла?!
Галина не ответила. Она взяла фотографию, мокрую, липкую, и с силой прилепила её прямо на раскаленную подошву утюга, лицом к металлу. Фото зашипело, начав скукоживаться и чернеть, но она даже не посмотрела на результат.
Она развернулась и пошла в коридор, шнур натянулся струной, но длины хватало с запасом.
Она шла медленно, чеканя шаг, держа утюг перед собой на вытянутой руке как оружие. Пар продолжал выходить с тихим, угрожающим свистом. В спальне горел ночник, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени.
Сергей приподнялся на кровати, раздраженно взбивая кулаком подушку.
— Ну наконец-то! Я думал, ты там…
Он осекся на полуслове.
Он увидел её лицо — абсолютно спокойное, каменное.
Он увидел дымящийся утюг в её руке.
И он увидел, что к подошве утюга прилипло что-то пестрое, уже начинающее обугливаться.
Галина сделала шаг в комнату, переступая порог. Потом еще один, неумолимо сокращая дистанцию. Сергей вжался в спинку кровати, втянул голову в плечи, и его загар вдруг стал землисто-серым.
— Галя… — прошептал он, и в этом шепоте впервые за двадцать лет звучал настоящий, животный ужас. — Ты чего удумала?..
Галина молча подняла шипящий утюг выше, занося его для удара.