— Галя, давай синхронизируемся по ужину, — сказал муж, не отрывая взгляда от тарелки.
— Я фиксирую просадку по качеству гарнира.
Я чуть не поперхнулась чаем. Двадцать пять лет мы живем вместе. Четверть века он говорил: «Галь, вкусно» или «Галь, пересолила». А теперь — «синхронизируемся» и «фиксирую».
Виктор сидел за кухонным столом в вытянутых на коленях домашних штанах, но спину держал так прямо, будто на него смотрел совет директоров. Посреди нашей шестиметровой кухни, перегородив проход к холодильнику, теперь громоздилась белая маркерная доска на треноге.
Витя притащил её вчера вечером. С грохотом втиснул между подоконником и столом, заявив, что отныне мы живем «по системе».
— Вить, ты чего? — спросила я осторожно.
— Картошка как картошка. Ну, разварилась немного.
Он отложил вилку и сложил пальцы домиком. Посмотрел на меня с пугающей серьезностью:
— Я слышу в твоем голосе сопротивление изменениям, Галина. Это неконструктивно. Мы должны оптимизировать наши бытовые процессы. Если мы не будем эффективным юнитом, мы стагнируем.
Мне захотелось потрогать его лоб. Но я знала, откуда ветер дует.
На заводе, где Витя работал начальником отдела логистики, сменилось руководство. Пришли «молодые и дерзкие» — так он их называл.
Тридцатилетние ребята в узких брючках, которые сыпали птичьим языком и увольняли людей пачками.
Вите пятьдесят четыре. До пенсии далеко, ипотека за квартиру дочери еще висит, а страх оказаться на улице — липкий и холодный. Вот он и напугался. Решил, видимо, что если станет святее начальства и начнет дома жить по этим их «аджайлам», то и на работе уцелеет.
— Ешь, «юнит», — вздохнула я.
— Остынет же.
Таск не в спринте
На следующий день мне нужно было к маме. У нее снова потек кран в ванной, и она звонила с самого утра, плакала, что зальет соседей снизу. Я собиралась быстро: кинула в сумку ключи, кошелек и тяжелый газовый ключ, который давно валялся в кладовке.
Виктор перехватил меня в прихожей.
— Куда направляешься? — он встал в дверях, скрестив руки на груди.
— К маме, Вить. Кран течет.
Он хмурился, достал из кармана маленький блокнот и щелкнул авторучкой.
— Этот таск не был запланирован в спринте на выходные, — сказал он, что-то быстро записывая.
— Какой приоритет у задачи? Какие ресурсы требуются? Ты оценила затраты человеко-часов?
— Витя! — я начала закипать.
— Там вода льется! Маме восемьдесят лет, она с тряпкой ползает! Какие человеко-часы? Пусти!
— Эмоция невалидна, — отрезал он, не меняя позы.
— Ты сейчас в ресурсе гнева, это мешает коммуникации. Давай запаркуем этот вопрос, пока ты не остынешь. И вообще, почему мы не аутсорсим сантехнику?
Я смотрела на него и не узнавала. Родной муж, с которым мы пережили дефолт, рождение Димки и Катьки, два ремонта и одну операцию, превратился в говорящего робота.
— Отойди, — тихо сказала я.
Виктор поджал губы:
— Я фиксирую нарушение границ. Но так и быть, иди. Вечером проведем ретроспективу инцидента.
Я выскочила на лестничную площадку. Только в лифте поняла, что у меня дрожат руки. Мне было не просто зло, мне было страшно. Как будто настоящего Витю украли, а вместо него оставили эту оболочку с набором фраз из дурного учебника по менеджменту.
Не в ресурсе
Вечер прошел в тягостной тишине. Витя сидел у телевизора, но смотрел не новости, а какой-то вебинар на планшете. В наушниках. Я помыла посуду, вытерла со стола. На душе скребли кошки. Захотелось простого тепла, чтобы он буркнул что-то привычное, домашнее.
Я подошла к дивану, села рядом. Попыталась обнять его за плечи, прижаться щекой к рубашке.
Он дернулся, как от удара током. Снял один наушник и отодвинулся на самый край.
— Галя, ну что ты делаешь? — голос был усталый и раздраженный.
— Мы не вносили тактильный контакт в календарь активностей на сегодня.
— Витя, я жена твоя... — растерялась я.
— Мне по расписанию тебя обнимать надо?
— Я сейчас не в ресурсе, — он вернул наушник в ухо.
— Мне нужно проработать материал к завтрашней планерке. Не отвлекай меня на свои эмоцинальные качельки.
Я осталась сидеть одна, глядя в его спину. «Эмоциональные качельки». Раньше он говорил: «Мать, не гунди, дай футбол досмотреть». И это было нормально, по-людски. А это вежливое отторжение ранило больнее любого грубого слова.
Я встала и ушла спать в гостиную.
Матрица на холодильнике
Утро началось не с кофе, а с нового потрясения.
Я зашла на кухню и замерла. На холодильнике, прямо поверх наших магнитиков из отпусков, висел огромный лист ватмана. Он был аккуратно расчерчен маркером на таблицы.
Заголовок гласил: «МАТРИЦА ЭФФЕКТИВНОСТИ ДОМОХОЗЯЙСТВА».
Я подошла ближе, щурясь без очков. Столбцы: «Чистота», «Качество питания», «Управление настроением». Строки: дни недели. И внизу, жирным красным маркером: «Система штрафов и бонусов».
- «Опоздание с ужином более чем на 15 мин — минус 5 баллов».
- «Токсичное выражение лица — минус 10 баллов».
- «Несогласованные траты бюджета — минус 20 баллов».
- «Бонус: проактивное поведение в спальне — плюс 15 баллов».
Кровь ударила мне в голову. Я перечитала пункт про «проактивное поведение». Потом про «токсичное лицо».
В кухню вошел Виктор. Свежий, выбритый, пахнущий одеколоном. Он подошел к чайнику, нажал кнопку и, не глядя на меня, спросил:
— Ознакомилась? Это бета-версия. Я внедряю прозрачную систему мотивации. Если наберешь сто баллов за месяц — купим тебе те сапоги. Если нет — бюджет переносится на следующий квартал.
— Сапоги? — переспросила я шепотом.
— Ты будешь мне сапоги за баллы продавать? За борщ и... за спальню?
— Не утрируй, — он поморщился, наливая кипяток.
— Это геймификация. Весь мир так живет. Ты должна понимать свой КПИ, чтобы расти над собой.
— Я не хочу расти, Витя. Я хочу просто жить.
— Просто жить это стагнация! — он повысил голос, и в этом крике я впервые за неделю услышала живую нотку. Нотку истерики.
— Ты не понимаешь! Сейчас такое время: либо ты эффективный, либо ты никто!
Он схватил яблоко со стола и вышел, бросив напоследок:
— К вечеру подготовь отчет по закупке продуктов на неделю. Проверим цены, исключим нецелевые траты.
Крышка кипения
Весь день на работе все валилось из рук. Я работаю в регистратуре поликлиники, людей много, все нервные. Но даже крики старушек в очереди казались мне милее, чем этот ледяной порядок дома.
Домой шла как на урок. Зашла в сетевой магазин у дома, купила курицу, картошку, сметану. Стояла у кассы и думала: «А сметана — это целевая трата? Или меня оштрафуют за жирность?»
Дома Виктора еще не было. Я встала к плите. На автомате чистила, резала, жарила. Внутри все кипело, как вода в большой пятилитровой кастрюле, где я варила суп.
«Токсичное лицо». «Не в ресурсе». «Запаркуем эмоцию».
Слова крутились в голове, смешивались с обидой за вчерашний вечер, за этот идиотский ватман на холодильнике. Я чувствовала себя не женщиной, не хозяйкой, а провинившейся школьницей. Или нерадивой сотрудницей, которую вот-вот вызовут на ковер.
Хлопнула входная дверь.
— Галя! — раздался голос мужа из прихожей.
— Я дома. Ты чекнула список задач?
Я не ответила. Схватила тяжелую кастрюлю с супом, чтобы переставить ее на подставку. Ручки нагрелись, прихватка сползла.
Виктор зашел в кухню, на ходу развязывая галстук.
— Игнорирование запроса - это пассивная агрессия, Галя. Минус три балла.
Он достал маркер и потянулся к холодильнику, к своей проклятой таблице.
В этот момент меня накрыло. Руки, держащие кастрюлю, предательски дернулись. То ли от тяжести, то ли от желания запустить этим варевом в его отглаженную рубашку.
Кастрюля выскользнула.
Грохот был такой, будто рухнул потолок. Крышка отлетела в угол, звеня как тарелка на барабанах. Жирный, огненный борщ выплеснулся на пол, заливая линолеум, забрызгивая нижние шкафы и мои домашние тапки. Горячие брызги попали мне на голые щиколотки.
— Ай! — вскрикнула я, отпрыгивая в сторону, но поскальзываясь на луже.
Я едва удержалась за край стола. На полу, среди оранжевой жижи, валялись куски курицы и разваренная картошка. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом укропа и безнадежности.
Виктор замер с маркером в руке. Он смотрел на лужу супа, которая медленно подползала к его носкам.
— Так, — сказал он машинально, глядя на бардак.
— Фиксируем инцидент. Нарушение техники безопасности...
...Необходим рут-коз анализ... — он запнулся, подбирая слово.
— Анализ первопричины сбоя.
И тут робот внутри меня сломался. Предохранители перегорели. Боль в ошпаренной щиколотке вдруг стала резкой, дергающей. Но она была ничем рядом с тем чувством, которое захлестнуло меня с головой.
Я посмотрела на него. На его чисто выбритый подбородок, на этот глупейший маркер. На его «лидерскую» позу посреди моей кухни, залитой борщом.
— Рут-коз анализ? — переспросила я. Голос был тихий, но такой, что я сама себя испугалась.
— Первопричину тебе назвать?
— Галина, снизь тон, — он машинально поднял руку ладонью вперед, как их учили на тренингах.
— Я чувствую агрессию...
— Да пошел ты со своим анализом! — закричала я так, что в серванте звякнули рюмки.
Это был не крик жены. Это был голос бабы, у которой лопнуло терпение.
— У меня нога горит! — я ударила ладонью по столу.
— Тряпку дай, паразит. Лед дай! Убери этот маркер и стань нормальным мужиком!
Ледяная фасоль
Витя дернулся, словно я влепила ему пощечину. Маркер выскользнул из его пальцев и покатился по полу, прямо в лужу супа.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капает с края стола жирная оранжевая жижа: кап-кап-кап.
С лица Виктора медленно сползала маска «эффективного менеджера». Глаза, только что холодные и оценивающие, вдруг расширились. В них плеснулся животный испуг. Он посмотрел на маркер в луже, потом на мою красную ногу. Потом на меня.
— Галя... — голос у него дрогнул и сел.
— Обожглась? Сильно?
— Лед! — рявкнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Не от боли, а от обиды за все эти дни.
Он сорвался с места. Забыл про осанку, про «нецелевые движения». Рванул к холодильнику, поскользнулся на капустном листе, едва не рухнул, смешно взмахнув руками, но удержался.
Распахнул морозилку, начал судорожно рыться там. На стол полетели замороженные ягоды, пельмени...
— Вот, вот, курица... нет, горошек... — бормотал он.
— Галечка, сейчас...
Он схватил пакет с замороженной фасолью, подбежал ко мне и упал на колени. Прямо в суп. В своих офисных брюках.
— Приложи, — он дрожащими руками прижал холодный пакет к моей ноге.
— Больно? Пузыря нет? Ё-моё, Галь, ну как же так...
Он поднял на меня глаза. Это были глаза моего Вити. Испуганные, виноватые, родные. Без всяких КПИ.
— Сядь, сядь, не стой, — он потянул меня за руку, усаживая на табуретку.
— Я сейчас... Я все уберу.
Что за маской
Он схватил половую тряпку, бросил ее в центр лужи и начал возить ею по полу. Он собирал куски, овощи и жижу, ползая на карачках вокруг моих ног. Пыхтел, пачкал рукава белой рубашки и ругался. Тихо, по-человечески:
— Вот же зараза... Скользко-то как... Ну ничего, сейчас... Галь, сильно печет? Может, пантенолом?
Я сидела, прижимая к ноге ледяную фасоль, и смотрела на его спину. Рубашка натянулась, манжеты стали рыжими от борща. Он был нелепый, растрепанный, жалкий в этой луже — и при этом самый лучший.
— Витя, — сказала я тихо.
Он замер с тряпкой в руках, поднял голову. На щеке у него расплывалось оранжевое пятно.
— Что? Болит? Скорую?
— Зачем ты все это устроил? — спросила я.
— Таблицы эти, штрафы... Ты думаешь, я не понимаю?
Он отвел взгляд. Сел на пятки, прямо посреди грязного пола. Плечи у него опустились, и вся эта «лидерская» стать куда-то делась. Передо мной сидел уставший немолодой мужчина, который смертельно боится стать ненужным.
— Уволили Петрова сегодня, — глухо сказал он, глядя в пол.
— И Ленку из бухгалтерии. Сказали, что не вписываются в новую парадигму. Старые, мол. Негибкие.
Он помолчал.
— Я думал, если я дома натренируюсь... Если привыкну так думать, так говорить... То и там сойду за своего. Понимаешь? Я боюсь, Галь. Куда я пойду в пятьдесят четыре? В охранники?
Мне стало так жалко его, глупенького, что сердце сжалось. Он ведь не меня мучил. Он себя ломал. Пытался перепрошить свои мозги, чтобы выжить в мире, где люди стали «ресурсами».
Я отложила пакет с фасолью. Наклонилась и провела рукой по его волосам.
— Дурень ты, Витя, — сказала я ласково.
— Ты же лучший логист в городе. Ты эти маршруты в уме строишь, пока они свои программы запускают.
— Им не маршруты нужны, — скривился он.
— Им нужна «синергия» и «вовлеченность».
— Им работа нужна сделанная. Перебесятся твои молодые и успокоятся. А ты... — я кивнула на холодильник с таблицей.
— Сними это позорище.
Живое и несовершенное
Он посмотрел на ватман «Матрица эффективности». Потом на меня.
— Сниму, — кивнул он.
— И доску эту... на балкон вынесу. Мешается только.
Он тяжело поднялся, кряхтя и держась за поясницу. Взял грязную тряпку, выжал ее в ведро.
— Ты сиди, Галь. Я сам домою. Ты же... пострадавшая сторона, — он попытался улыбнуться, но вышло криво.
— Компенсация ущерба за счет заведения.
— Ладно уж, «заведение», — хмыкнула я.
— Чайник поставь. И достань там... в шкафчике, за крупой, четок стоял. Надо стресс снять. Без всякого календаря активностей.
— Это можно, — оживился он.
— Это конструктивное предложение. Я его акцептую.
Мы переглянулись и рассмеялись. Нервно, коротко, но вместе.
Вечером, когда пол был отмыт (хотя запах борща все равно витал в воздухе), а нога намазана мазью, мы сидели на кухне. Флипчарт был сложен и прислонен к стене, как поверженный рыцарь.
Витя пил чай, держа кружку обеими руками, и молчал. Он был тихий, пришибленный, но настоящий.
— Галь, — сказал он вдруг.
— Прости за сапоги. Ну, что я их... за баллы.
— Проехали, — махнула я рукой.
— Купим с зарплаты. Если не уволят. А уволят — проживем. У меня смена в регистратуре, у тебя руки золотые. Картошку посадим.
— Не уволят, — вдруг твердо сказал он.
— Я сегодня отчет сдал. По-старому сделал, без их новомодных табличек, зато цифры реальные. Пусть подавятся.
Я посмотрела на него и подумала: хорошо, что кастрюля упала. Иногда, чтобы увидеть человека за всей этой шелухой, нужно просто устроить маленький разгром.
Идеальная картинка разбивается, как стекло, а под ней — живое, теплое, несовершенное. Свое.
А таблицу с холодильника я сама сняла. И выкинула в мусорное ведро, прямо поверх мусора и куриных костей. Туда ей и дорога.
Вместе с «аджайлом», «спринтами» и «человеко-часами». У нас дома время другое. Человеческое.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить живые истории без глянца. И пишите: ваш муж когда-нибудь играл в начальника дома?
Чтобы день задался, загляните в профиль — там есть кое-что для настроения.