Предыдущая часть:
В это время в доме, как часто бывало, появился Борис Петрович. Дверь ему открыла Галя. Пройдя в гостиную, он краем глаза заметил, как из кабинета профессора вышла Ольга — бледная, с опухшими от слёз глазами, но с неожиданно твёрдым подбородком. Что-то в нём ёкнуло. Не раздумывая, он последовал за ней. Она только закрыла дверь своей комнаты, как услышала тихий стук.
— Ольга, можно? — сказал он, не дожидаясь ответа, но голос его был лишён обычной уверенности, только тревога.
— Входите, — тихо отозвалась она, не оборачиваясь.
— Я вижу, вам плохо. Пожалуйста, не гоните меня сразу. Могу я чем-то помочь? Хотя бы просто быть рядом.
— Никто не сможет помочь вернуть мужа, — она обернулась, и в её взгляде не было ни злобы, ни кокетства, только усталая правда. — В прямом смысле. Он нашёл другую и собирается нас с детьми бросить. Вот и вся помощь.
— А зачем вам его возвращать? — неожиданно резко спросил Борис, сделав шаг вперёд. — Вам рядом нужен человек, который вас не заслуживает! Который не разглядел такого сокровища…
— Чем вы можете помочь? — перебила она его, и в её голосе впервые прозвучал не риторика, а искренний вопрос.
— Я могу быть рядом, — сказал он уже не так пафосно, а просто и честно. — Поддерживать. Помогать с детьми. Слушать. Может быть, когда-нибудь… дождаться и вашего внимания. Не требуя ничего взамен.
— Спасибо, Боря, — она вдруг перешла на «ты», и это прозвучало не как фамильярность, а как признание его в круг самого близкого горя. — Я очень ценю твою поддержку. И в этот раз… я не откажусь от неё. Но сейчас мне нужно побыть одной. Очень нужно.
— Я понимаю, — он кивнул. — Но запомните: звоните в любое время. Днём или ночью. Я буду рядом. И никому не дам вас обидеть.
Когда он вышел, Ольга опустилась на кровать, уткнулась лицом в подушку и наконец позволила себе тихо, беззвучно зарыдать. Не от любви, которую, как она теперь понимала, давно уже не было, а от горького, унизительного обмана и предательства. Мысль о разводе, прежде казавшаяся немыслимой катастрофой, теперь была единственным ясным и твёрдым решением в этом хаосе.
Эту ночь Дмитрий, как часто бывало в последнее время, дома не ночевал. Теперь всем было понятно, что дело было вовсе не в «срочных совещаниях». А рано утром Александру позвонили из полиции: его сын и его директор были задержаны при попытке снять крупную сумму с одного из подконтрольных им счетов по поддельным документам. Профессор выслушал короткое сообщение, положил трубку и опустил голову на руки. Облегчение, горечь, стыд и пустота смешались в одном тяжком клубке под рёбрами.
Ему снова захотелось поговорить. Не с адвокатом, не с детективом, а с тем, кто понимал цену тихого семейного счастья и его хрупкость. Он пошёл и постучал в комнату Галины Георгиевны.
— Галя, вы не спите? Простите, что стучу, но это не кухня, — он попытался шутить, но шутка не удалась.
— Уже не сплю, — открыла она дверь, уже одетая. — Входите. Я как раз собиралась на рынок. Завтрак готов, договорилась с Риточкой, она подаст.
— Мне не до завтрака, — он махнул рукой и сел на табурет у её комода. — Диму… и её… задержали. Вроде бы всё правильно, всё как надо. А на душе… словно сажей вымазано.
— А как должно быть, когда тебя предаёт родная кровь? — тихо спросила Галя, садясь напротив. — Оля мне уже рассказала. Очень за неё больно. Ладно бы чужой, враг… А то ведь свой.
— Именно что свой… И этот удар в спину, — Александр закрыл глаза. — Бедная девочка. Она его так любила… Порой думается, лучше бы одиноким оставаться — никто не предаст.
— Не лучше, — резко, с неподдельной страстью возразила Галя, и на её глазах блеснули слёзы. — Одиночество хуже любой боли. Просто радостных моментов в жизни всё равно больше, если рядом есть те, кого любишь. Поверьте.
— Согласен, — он вздохнул. — Скажи… а почему ты сама так и не завела новую семью? Ты же овдовела совсем молодой. Жизнь могла бы сложиться иначе.
— Вы для меня и стали семьёй, — она ответила просто, глядя в окно. — Я бы не пережила вторую такую потерю. Не смогла бы.
— Галя… Может, хватит носить всё в себе? — осторожно спросил он. — Расскажи. Что у тебя тогда произошло?
Она долго молчала, собираясь с силами.
— Мы с мужем прожили всего три года, — наконец начала она, голос её стал глухим, далёким. — Старшей дочке три годика было, младшенькой — полтора. В тот день был выходной. Старшенькая капризничала, просила пирожков с вишней, просто обожала их… Я, чтобы угодить, быстро замесила тесто и сбегала в магазин через дорогу, за ягодами. Мужа попросила духовку включить, погреть… Мы ей редко пользовались, новая была. А потом… а потом всё как в тумане. Пожарные, мигалки, толпа, а я стою с пакетом вишен и смотрю на наши окна…
— И… потеряла сознание? — тихо подсказал Александр.
— Нет, — она покачала головой, и по её щекам потекли беззвучные слёзы. — Я их не нашла. Окон. Были просто чёрные дыры в стене, и из них валил дым. Они… они сгорели заживо. А я… я с вишнями. Я виновата. Я ушла.
— Галина, нет! — он резко встал, желая её обнять, но замер, не решаясь нарушить её священное горе. — Это был несчастный случай! Следователи установили причину?
— Да, — она кивнула, вытирая лицо краем фартука. — Неисправная проводка в той самой духовке. Случай. Стечение обстоятельств. Только мне от этого не легче. Я два года… два года как в кошмаре жила. Рыдала на кладбище каждый день. Мама не выдержала, отправила меня в клинику… на лечение. Этот факт в моей биографии потом везде преследовал. Никто не хотел брать на работу «психически неуравновешенную». Вот и стала искать частные варианты, где про прошлое не спрашивают. Только смотрят, как работаешь.
— А к нам… как ты к нам попала? — спросил он, потрясённый.
— Одна знакомая, она в вашей с Надеждой Сергеевной больнице работала, — Галя глубоко вздохнула, будто сбрасывая груз. — Случайно услышала, как та жаловалась кому-то, что свёкры ищут домработницу, а хорошую найти не могут. Так мне и сказала. Вот… теперь вы понимаете, почему я всегда молчала.
— Теперь понимаю, — тихо сказал Александр, и в его голосе звучало бесконечное уважение и жалость. — И знаешь что? Для нас ты — самый адекватный, мудрый и надёжный человек на свете. Я не знаю, что бы мы без тебя делали. Все мы тебя любим. И я очень рад, что ты тогда к нам пришла.
— Все, кроме вас, — еле слышно, сама себе наперекор, вырвалось у неё. — Вы… вы стали для меня той семьёй, которую у меня забрал нелепый случай. Я вас всех люблю. А Дмитрий ваш… он просто глупый, слабовольный мальчишка, которого хитрая змея обвела вокруг пальца. Ольга молодец, сильная. Ещё будет счастлива, я уверена.
— А я думаю, что счастливы должны быть все, кто этого заслуживает, — сказал он, глядя на неё с новой, пронзительной нежностью. — Просто нужно время. И, знаешь, Галечка… моя Надя, я уверен, была бы с тобой лучшими подругами. И сказала бы то же самое.
Последующие дни были заполнены хлопотами и ожиданием. Досудебное следствие, несмотря на очевидность улик, тянулось месяц. Когда материалы наконец передали в суд и назначили дату заседания, Александр снова стал мрачным и замкнутым. Галя сразу это заметила.
— Извините за бестактность, Александр Сергеевич, — зашла она к нему в кабинет, когда тот в очередной раз уставился в одну точку. — Но на вас лица нет. Опять что-то случилось?
— Случилось, Галя, — он обернулся к ней, и в его глазах она увидела мучительную нерешительность. — Через два дня суд. Я его так ждал, а теперь… теперь не знаю, как себя вести. Я хотел остановить преступников, и всё для этого сделал. Но один из них — мой сын. Может, в том, что он таким вырос, есть и моя вина? Не доглядел, не додал чего-то… Я на него страшно зол. Но желать ему тюрьмы… не могу.
— Вы поступайте, как совесть подсказывает, — мягко, но твёрдо сказала она. — А я… я на суде против Димы свидетельствовать не буду. Он неплохой парень в душе, просто ослеп и попал в лапы к ведьме. Виновата одна она. Вот пусть она и отвечает по всей строгости. А вам идти против родного сына… это неправильно. Дайте ему шанс исправиться, а не добивайте.
— Может, ты и права, — он с облегчением вздохнул, как будто она сняла с него часть ноши. — Мне нужно время всё обдумать. Ты знаешь, Галя… ты удивительно мудрая женщина. Такая же, как моя Наденька, наверное, стала бы.
— Я самая обыкновенная, — она смущённо отвернулась, поправляя занавеску. — К вашим мальчишкам я как к родным отношусь. Они на моих глазах выросли. Не бывает людей только плохих или только хороших. Оступился человек. Надо не добивать его, когда он упал, а помочь подняться и осознать. Он уже себя наказал — потерял ваше доверие, любовь жены, уважение детей. Поверьте, это куда страшнее любой тюрьмы.
— Знаю, — просто сказал он.
— А теперь прекращайте киснуть! — она вдруг перешла на будничный, хозяйственный тон. — Я устала уже на своих двоих сумки таскать. У каждого здесь машина под боком, а я из семейного бюджета на такси трачусь! Хотите помочь — везите меня на рынок, а то я вас скоро в настоящие банкроты превращу!
— Ах ты, экономка моя строгая! — впервые за много дней на лице Александра появилась настоящая, широкая улыбка. — Ну, поехали, командир.
— Считаю, — твёрдо и чётко прозвучал голос Галины Георгиевны в наступившей тишине зала, — но виновен из них только один. Вернее, одна. Дмитрия я знаю с самых мальчишеских лет. Он бы никогда, слышите, никогда сам не пошёл на такое против родного отца, если бы не попал под дурное, всепоглощающее влияние. Влюбился мальчишка, ослеп. А эта… химера только и рада была чужими руками жар загребать. Она и направляла, и подталкивала, и расставляла сети.
— Вы хотите сказать, что обвиняемый Дмитрий Александров действовал под принуждением или был введён в заблуждение? — уточнил судья, внимательно глядя на свидетельницу.
— Именно так я и считаю, — не дрогнув, подтвердила Галя. — Он стал такой же жертвой её мошенничества и манипуляций, как в итоге и его отец. Его вина — в слабости, в слепоте. Но злой умысел был не в нём.
— Я вас услышал. Можете вернуться на место.
Настал черёд Александра. Он поднялся к трибуне, чувствуя, как ватные ноги едва его держат. Внутри всё сжалось от страха: а вдруг судья задаст каверзный вопрос, на котором он запнётся, и это навредит Диме? Но вопрос оказался прямым и простым.
— Истец, вы подтверждаете свои обвинения, изложенные в материалах дела?
— Да… — профессор с трудом вытолкнул из себя это слово, сделав паузу. Затем он повернулся и указал рукой в сторону женщины с рыжими волосами. Его голос, сначала тихий, набрал силу. — Но подтверждаю их только в отношении этой дамы. Умоляю суд… прошу снять обвинения с моего сына, Дмитрия. Он… он не виноват. Он попал в беду. И я полностью согласен со всеми, кто говорил до меня.
Суд удалился для вынесения приговора. В зале воцарилась тягостная, гробовая тишина, прерываемая лишь нервным покашливанием. Галя молча подсела к Александру и накрыла своей тёплой, работящей рукой его холодную, сжатую в кулак ладонь.
— Вы молодец, — тихо прошептала она. — Поступили по-человечески и по-отцовски. Теперь остаётся верить в милосердие и справедливость закона.
— Спасибо тебе, Галечка, — он сжал её пальцы, и в этом пожатии была вся его измотанная душа. — Если бы не твоя мудрость и не твои слова, я мог бы совершить страшную, непоправимую ошибку, добиваясь суровой кары.
— За правду не благодарят, — она мягко высвободила руку, но её плечо осталось тёплой точкой опоры рядом с ним. — Я просто сказала то, что видела. То, во что верю. И всё.
Возвращение судьи заставило всех вздрогнуть. Приговор был оглашён чётко и неумолимо. Директор клиники получила реальный срок лишения свободы за мошенничество в особо крупном размере и организацию преступной схемы. Дмитрию, с учётом всех обстоятельств, его раскаяния и позиции потерпевшего отца, суд назначил условное наказание с длительным испытательным сроком.
У Александра от пережитого напряжения по щекам покатились редкие, тяжёлые слёзы облегчения и неизбывной горечи. Он закрыл лицо руками, пытаясь взять себя в руки.
— Поедем домой, — тихо, но настойчиво сказала Галя, вставая. — Этот день забрал все силы. Нужно отдохнуть.
— Пойдём, Галечка, — он опёрся на её предложенную руку, поднимаясь. — Я, кажется, сам не дойду. Вызовем такси.
— Какое такси? Мы на вашей машине приехали, — напомнила она, беспокойно всматриваясь в его осунувшееся лицо.
— Да, точно… Но за руль в таком состоянии мне нельзя.
— Коля сядет за руль, — сказал Александр, будто вспомнив. — Пора уже молодому человеку показать, что права он получил не просто так. Я ему сколько раз предлагал машину — отказывается, боится ответственности. А сейчас — самая пора научиться её нести.
Почти у самой машины их нагнал Дмитрий. Александр жестом остановил семью и сделал шаг навстречу сыну, дав понять, что хочет говорить с ним один на один.
— Спасибо, папа… — начал Дима, не поднимая глаз. — Прости… если когда-нибудь сможешь.
— Вот что должно было случиться, чтобы ты снова назвал меня папой, — с бесконечной усталостью и печалью произнёс Александр. — Для тебя я ведь уже давно просто «старик», источник денег и проблем. Бог тебя простит. А ты… ты вымаливай прощение у тех, кого предал. Я не хочу тебя сейчас ни видеть, ни слышать. Исчезни. И лучше бы тебе долго не попадаться мне на глаза. Доли в бизнесе я тебя лишаю. Ты её не заработал и не заслужил. Твои вещи уже сложены у калитки. Можешь забрать. Машину оставляю — только потому, что когда-то действительно добавлял на неё денег. Больше — ничего.
— Спасибо… — виновато прошептал Дмитрий.
— Оля подала на развод, — холодно добавил Александр. — Она с детьми остаётся в моём доме. Если я хотя бы краем уха услышу, что ты её преследуешь, обижаешь или беспокоишь — клянусь, я сам с тобой разберусь так, что ты забудешь дорогу и в этот город. И о детях не забывай. Они не виноваты, что отец у них такой. Захотят увидеться — встречайся на нейтральной территории. Если нет — твоя финансовая помощь им всё равно понадобится. Ясно?
— Понял, — кивнул Дмитрий, превратившись в самого жалкого и разбитого человека на свете. — Ещё раз прости.
— Уйди с моих глаз, — резко оборвал его Александр, развернулся и твёрдыми шагами направился к машине, больше не оглядываясь.
— Неблагодарный отпрыск, — тихо констатировала Галя, когда он уселся на заднее сиденье, а Коля, сосредоточенный и бледный, устроился за руль. — Пришёл повиниться?
— Да, — коротко бросил Александр, глядя в окно на удаляющуюся фигуру сына. — И поблагодарить заступничества ради.
— А вы что ему?
— Сказал, что пока не хочу ни видеть, ни слышать. Точка. В нашем доме при мне его имя больше не упоминать. Понятно всем? — его голос прозвучал не как просьба, а как приказ, отчеканенный болью.
— Да, — тихо, но единодушно отозвались все присутствующие в салоне.
Дома Александр заперся в своём кабинете и несколько дней не выходил, отказываясь от еды и разговоров. Ни уговоры Гали, ни попытки внуков вытащить деда из комнаты не помогали. Он сидел в темноте, переживая утрату, которая была страшнее любой смерти — утрату сына, каким он его знал и любил.
— Ну что вы как малый ребёнок, в самом-то деле, — настойчиво, но мягко проговорила Галя сквозь дверь на третий день. — Хоть впустите меня. Поговорим.
— Входи, — неожиданно раздался глухой ответ.
Она вошла, неся с собой запах свежего чая и домашней тишины. Александр сидел в кресле у окна, на него падал бледный вечерний свет, подчёркивая глубокие морщины и седину.
— Вы и себя мучаете, и всех нас, — сказала она, подходя и без лишних слов кладя тёплые, сильные руки ему на ссутуленные плечи.
Он вздрогнул от прикосновения, затем медленно поднял свою руку и накрыл её ладонь, держась за неё как за якорь.
— Я понимаю, — тихо произнёс он. — Просто надо было… перегореть. Добрая фея снова пришла на помощь заблудившемуся старику.
— Какая я фея, — она с лёгкой, печальной усмешкой покачала головой. — Из меня скоро песок сыпаться будет, а не волшебная пыль. Но помогать… да, всегда готова.
— Спасибо тебе, — сказал он вдруг с такой простотой и искренностью, что её сердце ёкнуло.
Он встал, и они оказались рядом. Секунду они просто смотрели друг на друга — два немолодых человека, израненных жизнью, но не сломленных. Потом Александр медленно, почти нерешительно прикоснулся ладонями к её щекам, ощутив под пальцами шероховатость уставшей кожи и тёплую жизненную силу, и нежно поцеловал в лоб, как когда-то целовал своих мальчишек.
Галя замерла, затем аккуратно отвела его руки, но не отпустила, а сама прижалась к нему, обвив руками его спину и спрятав лицо у плеча. Он ответил на объятие, крепко прижав её к себе, и они стояли так в тишине кабинета, не нуждаясь в словах, находя покой и понимание в самом простом человеческом тепле.
— Ты для меня в последнее время стала… намного больше чем просто домработница, — проговорил он наконец, его голос звучал приглушённо у неё над ухом. — Я раньше не замечал… какой ты удивительный, сильный и прекрасный человек. Зачерствел, наверное, без женского внимания. А теперь смотрю на тебя и вижу… женщину. А не просто работницу.
— Мой дорогой старик, — она прошептала, и в её голосе задрожали сдерживаемые эмоции. — А я-то на тебя как на мужчину смотрю уже очень давно. Просто думала… что я тебе не пара, не интересна. И не навязывалась.
— Я хочу, чтобы ты стала хозяйкой в этом доме, — твёрдо сказал Александр, отстранившись, чтобы взглянуть ей в глаза.
— И всё? — в её взгляде мелькнула шаловливая искорка сквозь навернувшиеся слёзы.
— И моей хозяйкой. В сердце, — добавил он, и по его суровому лицу впервые за много дней пробежала робкая, настоящая улыбка.
— Вот так-то мне больше нравится, — Галя счастливо улыбнулась в ответ, и он вдруг с изумлением увидел, какая у неё лучистая, молодая улыбка, и как бездонно глубоки её светящиеся глаза.
— Собери всех в гостиной, — попросил он, беря себя в руки. — Мне нужно со всеми поговорить. Обо всём.
— Не могу, — развела руками Галя.
— Почему? — он удивился.
— Оля с ребятами уехала в тот новый парк развлечений на целый день. Ужинать будут там. Рита ещё с пар занятий в институте. Дома только Коля. И тот, бедный, уже все пальцы себе перемял от волнения, ждёт не дождётся, когда ты очнёшься, чтобы поговорить.
— О чём это он? — нахмурился Александр. — Ладно, позови его сюда. И, знаешь… я, кажется, проголодался.
— Наконец-то! — лицо Гали озарилось такой радостью, будто он объявил о самом большом чуде. — Сию минуту! И накормлю, и позову!
Коля вошёл в кабинет отца неуверенной, скованной походкой. Он замер посреди комнаты, не зная, с чего начать.
— Чего врос, как памятник? — слегка хрипло спросил Александр. — Говори, что наболело.
— Пап… мне очень нравится одна девушка, — начал Коля, запинаясь. — То есть не так… Я влюбился. Но она… она как будто не пара мне. Не по статусу, что ли…
— Да перестань мямлить! — профессор сделал нетерпеливый жест. — Кто она? И в чём проблема?
— Это… наша Рита, — выпалил Коля, закрыв глаза, будто ждя удара.
— Маргарита? — Александр поднял брови. — И что? Девушка она умная, красивая, душа чистая. Люби на здоровье.
— Но, папа, она же мне как сестра… — продолжил мучиться Коля.
— Троюродная! — фыркнул Александр, и в его глазах мелькнуло облегчение — проблема оказалась пустяковой в сравнении с тем, что они только что пережили. — Брось эти глупости. Забудь про все предрассудки. Если вы любите друг друга — будьте счастливы. И точка.
Лицо Коли просияло. Но тут же на нём появилось лукавое, испытующее выражение.
— Пап… а вы? С Галиной Георгиевной? — он осторожно кивнул в сторону кухни.
— Вот наглец! — Александр рассмеялся, и этот смех прозвучал в доме впервые за много недель. — Со своими чувствами разобраться не мог, а в чужие уже нос совать! Марш отсюда, пока тапком не запустил!
Выскочивший из кабинета окрылённый Коля едва не снёс с ног Галю, которая несла в комнату поднос с горячим супом и бутербродами.
— Что с ним? — удивилась она, заходя.
— Счастливый, — просто ответил Александр, глядя на неё с новой, тёплой нежностью. — Как, впрочем, и я.
Через неделю Александр, не в силах больше ждать, сделал Галине Георгиевне предложение и вручил простое кольцо, которое когда-то принадлежало его матери. Воодушевлённый поступком отца, младший сын в тот же вечер, за ужином при всех, попросил руки у Маргариты. Ольга, наблюдая за этим, впервые за долгие месяцы улыбнулась своей прежней, светлой улыбкой. А для детей нет большего счастья, чем видеть счастливое лицо матери.
Что же до Дмитрия… Он остался наедине с собой в съёмной комнатке, познавая наконец-то все «прелести» той самой беззаботной жизни, о которой так мечтал, и которая оказалась горькой, холодной и бесконечно одинокой.