Ксения стояла в дверях комнаты, сжимая ладонью смартфон так, что экран неприятно впивался в кожу. Марина даже не смутилась — откинулась на спинку дивана, словно хозяйка, которую отвлекли от важного дела, и лениво усмехнулась.
— Ой, началось… Ты как всегда — трагедия на ровном месте. Я просто фотки хотела посмотреть. И вообще, пароль у тебя сохранён. Значит, сама виновата.
— «Виновата» — это когда чайник забыла выключить, Марин. А это называется по-другому.
Ксения перевела взгляд на Станислава. Он сидел на стуле у компьютерного стола, в домашних штанах, с видом человека, которого разбудили на середине сна — хотя весь вечер он «отдыхал» с телефоном в руке.
— Стас, скажи ей. Сейчас же.
Станислав потёр шею, не глядя в глаза.
— Ксюх… ну… ну не заводись. Марина просто…
— Просто что? Просто полезла в чужую жизнь? Просто решила, что у меня можно взять всё, что плохо лежит? — Ксения кивнула на экран. — Тридцать тысяч. Моя премия. Не «наша», не «семейная». Моя. За ночные смены. За то, что я две недели ела сухие макароны, чтобы коммуналку закрыть.
Из кухни выплыла Елена Павловна — в халате цвета «гордость баклажана» и с выражением лица, будто это к ней ворвались с претензиями.
— Господи, что за крики с утра. Соседи же слышат, — устало сказала свекровь, но голос у неё был не уставший — довольный. — И вообще, Ксения, ты не на рынке. Нормально разговаривай.
— Я нормально. Настолько, насколько у меня получается, когда в моём телефоне роются чужие руки, — Ксения развернулась к ней. — Елена Павловна, это вы её научили?
— А чему тут учить? — свекровь села на табурет, как судья в районном суде. — В семье всё общее. Мы тут живём вместе, значит, и деньги вместе. Ты же пользуешься квартирой.
— Я плачу за эту квартиру. Коммуналка — с моей карты. Продукты — с моей карты. Ваш сын — на моей карте, потому что «до зарплаты». И почему-то это никогда не обсуждается так громко, как мои деньги.
Марина подняла брови, с притворным удивлением:
— Ой, да ладно тебе считать. Смешно. Если ты такая самостоятельная, так иди и живи одна. Только что-то я не вижу очереди желающих тебя терпеть.
Ксения коротко выдохнула. Внутри будто щёлкнул выключатель: «Сейчас не орать. Сейчас — ровно. Жёстко».
— Терпеть меня не надо. Я не таракан. Я человек. И вот что, Марин: ты больше не берёшь мой телефон. Никогда. И не лезешь в мою карту.
— Да кто ты такая, чтобы тут командовать? — Марина резко села прямо. — Ты сюда пришла в чужую квартиру! Мы тебя пустили! Мама тебя терпит, Стас тебя терпит, а ты ещё и условия ставишь!
Станислав поднял ладонь:
— Девочки, ну хватит…
— Не «девочки». — Ксения повернулась к нему. — Я твоя жена. А она — человек, который только что показал мне мою жизнь как витрину: «О, смотрите, у Ксюши деньги. Давайте решим, куда их». И ты сейчас сидишь и делаешь вид, что это просто шум.
Елена Павловна подалась вперёд, прищурилась:
— Ксения, ты бы полегче. Мы не враги. Мы просто думаем о будущем. Нам всем нужна машина. А твоя премия — как раз вовремя.
— Нам всем? — Ксения усмехнулась. — Мне тоже нужна машина? Чтобы возить вас по делам? Чтобы Марина делала селфи на заднем сиденье и рассказывала подружкам, что «у нас всё хорошо»?
Марина фыркнула:
— Селфи, не селфи — не твоё дело. Машина нужна Стасу. И маме. Мама с давлением, между прочим. А ты тут со своей премией как с короной.
— Машина нужна — берите кредит. — Ксения пожала плечами. — Взрослые люди же. Или у вас «взрослость» заканчивается там, где надо платить?
Елена Павловна тут же выпрямилась, обиженно:
— Кредит? Чтобы переплачивать этим… банкам? Нет, спасибо. У нас в семье так не принято. Мы друг другу помогаем.
— То есть у вас «в семье» принято, что помогает всегда один и тот же человек, — Ксения посмотрела на мужа. — И этот человек почему-то я.
Станислав наконец поднялся, нервно поправил пояс штанов.
— Ксю, ну… давай так. Мы возьмём часть. Не всё. Ты же сама говорила — мечтаете о квартире. А машина — это тоже вложение. Мы же вместе. Понимаешь?
Его «мы» прозвучало так, будто он пытается прикрыться общим словом, как щитом. Ксения почувствовала, как внутри поднимается горячая волна — не истерика, не слёзы, а злость, чистая и ясная.
— Я понимаю. Я прекрасно понимаю.
Она подошла ближе — так близко, что Станиславу пришлось поднять глаза.
— Ты выбираешь удобство. Не меня. Удобство — это когда мама довольна и Марина не орёт. А я — ну, потерплю. Я всегда терплю, да?
— Ксю, ну не драматизируй…
— Драматизировать? — Ксения коротко рассмеялась. — Хорошо. Тогда без драм. Сухой факт: ни рубля вы не получите. И особенно после того, как Марина полезла в мой телефон.
Марина вскочила:
— Да ты… ты вообще офигела!
— Не ори, Марина, — неожиданно холодно сказал Станислав. И Ксения на секунду даже поверила: вот, сейчас он станет на её сторону. Сейчас будет нормально.
Но он повернулся к ней и добавил уже другим тоном:
— Ксю, ну ты тоже… Это же семья. Ну что тебе стоит?
Ксения медленно кивнула, будто подтверждая сама себе то, что и так знала.
— Мне стоит очень много.
Она развернулась и пошла на кухню. Не хлопнула дверью, не швырнула ничего — просто пошла. Её спокойствие выглядело страшнее любой истерики.
На кухне пахло гречкой — она всё-таки поставила её вариться ещё утром, по привычке, как человек, который живёт на автомате. Ксения смотрела, как кипит вода, и думала: «Удивительно. Вода кипит честно. А люди — как хотят».
Через пару минут за её спиной скрипнул стул — вошёл Станислав.
— Ксю… ну давай поговорим нормально.
— Давай, — не оборачиваясь, сказала она. — Я слушаю.
Он помялся:
— Мама правда переживает. И Марина… у неё сейчас сложный период.
— У Марины всегда сложный период, когда хочется новый телефон или новые кроссовки. — Ксения выключила плиту. — Что ещё?
Станислав сел, заговорил быстрее:
— Мы подумали… можно же взять не все деньги. Ты оставишь себе… там… на свои планы. А мы… ну… чуть-чуть. На первый взнос. Мама уже вариант нашла. Подержанная, нормальная. И вообще, если машина будет, тебе же легче станет. Не будешь на маршрутке трястись.
Ксения повернулась к нему. В глазах у неё не было ни слёз, ни жалости.
— Стас. Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Я не собираюсь покупать себе «лёгче» за свои деньги, если потом я всё равно буду жить в этом цирке. У вас «лёгче» — это чтобы я молчала. Чтобы я улыбалась, когда меня обесценивают. Чтобы я была удобной.
— Ты опять… — он вздохнул. — Ты всё усложняешь.
— Нет. Я упрощаю.
Ксения вытерла руки полотенцем и сказала ровно, по словам:
— Моя премия — не ваша. Точка.
Станислав раздражённо стукнул пальцами по столу:
— Да что ты зацепилась?! Это тридцать тысяч, Ксю! Не миллионы. Мы же не на острова летим. Это… это бытовуха.
— Вот именно, — Ксения кивнула. — Бытовуха. Из которой состоит жизнь. И в этой жизни я почему-то одна всё тяну.
Станислав поднялся, пошёл к выходу из кухни, уже на пороге обернулся:
— Ладно. Тогда не обижайся, если мама решит иначе.
— Решит иначе что? — Ксения прищурилась.
Он отмахнулся:
— Не знаю. Просто… ты же её знаешь.
Да, она знала. И именно от этого было мерзко.
Днём Ксения ушла на работу, как всегда — маршрутка, теснота, чужие плечи, кто-то в наушниках, кто-то ругается по телефону. На остановке у «Пятёрочки» она купила пакет дешёвого корма для кота свекрови — кот был единственным существом в этой квартире, которое не пыталось её использовать. Потом вспомнила, что корм она тоже покупает с своей карты, и чуть не рассмеялась.
На работе ей было легче: там хотя бы всё честно. Сделал — получил. Не сделал — не получил. Никто не говорил «мы же семья», когда хотел сесть тебе на шею.
Вечером, возвращаясь, она поймала себя на странной мысли: ей не хочется домой. Не усталость. Не «ой, опять эти разговоры». А именно — не хочется. Как будто дома её ждёт не жильё, а проверка на выносливость.
У подъезда стояла соседка тётя Лида и курила, пряча сигарету в ладони.
— Ксюш, привет. Ты чего такая? — тётя Лида прищурилась. — Там у вас опять шум был. Марина орала на весь подъезд: «Деньги, деньги, деньги». Смешная она, конечно. Но страшновато.
Ксения натянуто улыбнулась:
— Да так… семейное.
— Семейное, — тётя Лида хмыкнула. — У меня тоже было семейное. Пока не поняла, что мне никто не вернёт ни здоровье, ни нервы. Ладно, иди. Но ты осторожнее.
Ксения поднялась на этаж и открыла дверь. В квартире было подозрительно тихо. Слишком тихо для их обычного хаоса.
На кухне сидела Елена Павловна и аккуратно раскладывала какие-то бумаги. Марина рядом листала телефон и делала вид, что ей всё равно. Станислав стоял у окна, куртка на нём была уже надета, будто он собирался куда-то ехать.
— О, пришла, — Елена Павловна подняла глаза. — Хорошо. Сядь.
— Что это? — Ксения не села. Она смотрела на бумаги так, будто это были не листы, а ловушка.
— Документы, — спокойно сказала свекровь. — На машину. Мы нашли вариант. Завтра надо ехать оформлять.
— Поздравляю, — Ксения кивнула. — Оформляйте.
Марина прыснула:
— Ой, она ещё и издевается.
Елена Павловна постучала ногтем по верхнему листу:
— Тут нужен поручитель. И справка о доходах. И… кое-что ещё.
Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как Ксения напряглась.
— Стас сказал, у тебя официальная премия. И вообще у тебя белая зарплата. Так что… оформим на тебя. А платить будем вместе.
Ксения даже не сразу поняла смысл. Словно мозг пытался защититься, не пуская внутрь эту наглость.
— Вы что сейчас сказали?
Станислав кашлянул:
— Ксю… ну это формальность. Просто так проще. Ты же понимаешь, у Марины кредитная история… ну… так себе. А у мамы возраст. А у меня… — он замялся, — у меня тоже сейчас не идеально.
— Не идеально? — Ксения шагнула ближе. — Стас, что значит «не идеально»?
Марина закатила глаза:
— Ну господи, опять допрос. Какая разница? Главное — машина будет.
Ксения повернулась к ней так резко, что Марина осеклась.
— Разница такая: вы хотите повесить на меня кредит. Не «помочь», не «скинуться», а повесить. А потом, когда что-то пойдёт не так, вы скажете: «Ну это же ты подписала». Правильно?
Елена Павловна улыбнулась — мягко, по-домашнему, и от этого улыбка выглядела ещё противнее.
— Ксения, ты всегда всё усложняешь. Мы же не чужие. Мы тебя не бросим.
— Вы меня бросаете каждый день, — тихо сказала Ксения. — Просто без чемоданов.
Станислав подошёл ближе, попытался взять её за руку, но она отдёрнула.
— Ксю, послушай. Это правда проще. Я всё рассчитал. Там платёж небольшой. Мы справимся.
— Ты рассчитал? — Ксения прищурилась. — Ты в прошлый раз «рассчитал», когда я закрывала твой долг по карте. И ты тогда тоже говорил «небольшой». А потом оказалось — «ой, я забыл».
Она ткнула пальцем в бумаги.
— Я это подписывать не буду.
В комнате повисла тяжёлая пауза. Елена Павловна аккуратно сложила листы, будто прятала нож.
— Не будешь… — протянула она. — А ты подумала, где ты будешь жить, если начнёшь тут свои принципы показывать?
Ксения медленно вдохнула. Внутри было холодно и очень ясно.
— То есть вот оно как, — сказала она. — Значит, я не семья. Я — временное приложение к вашим планам.
Марина встала, скрестила руки:
— Да кто тебя выгоняет? Не драматизируй. Просто сделай нормально, как все жёны делают. Мужу помогать надо.
— Мужу? — Ксения посмотрела на Станислава. — Стас, ты сейчас скажешь хоть одно слово? Нормальное? Не «давай без ссор», не «мы же вместе», а честное.
Станислав открыл рот, но Елена Павловна его опередила:
— Он тебе уже всё сказал. Ты просто слышать не хочешь. Ладно. Раз ты такая… самостоятельная, мы по-другому решим.
Ксения почувствовала неприятный укол под рёбрами.
— По-другому — это как?
Елена Павловна встала, взяла бумаги и пошла к шкафу.
— Узнаешь.
И добавила, почти ласково:
— Только потом не бегай и не плачь, что тебя никто не предупреждал.
Ксения смотрела ей вслед и вдруг поняла: это не разговор. Это объявление войны.
А война в их квартире всегда велась тихо: с улыбками, намёками, «ой, а мы уже решили».
И именно в этот момент у неё в кармане завибрировал телефон — короткое уведомление от банка. Ксения машинально взглянула на экран… и у неё похолодели пальцы.
«Заявка на кредит. Статус: одобрено. Сумма: 150 000 ₽».
Она не подавала никакой заявки.
Ксения подняла голову — и увидела, как Марина слишком быстро отвела глаза, а Станислав застыл у окна, будто его прижали к стене невидимой рукой.
— Так вот что вы «решили». — голос Ксении стал тихим, почти спокойным. — Понятно.
Она медленно сняла куртку, аккуратно повесила на крючок. Руки у неё не дрожали — дрожало внутри, где-то глубоко, там, где заканчивается терпение и начинается другое чувство: желание разнести всё к чёрту и при этом остаться в рамках закона.
— Ксюш… — Станислав сделал шаг. — Это не то, что ты думаешь.
— Я ещё ничего не думаю, — сказала она, не отрывая взгляда от уведомления. — Я сейчас начну. И вам это не понравится.
И, не повышая голоса, пошла в комнату за документами — потому что если они полезли в кредит, значит, дальше будет только хуже, и вторая половина этой истории уже не про слова, а про последствия.
Ксения закрыла за собой дверь спальни и на секунду прислонилась лбом к шкафу. Не чтобы поплакать — чтобы не сорваться. В голове короткими вспышками: Марина с её «пароль сам сохранился», свекровь с её «мы по-другому решим», Станислав с его вечным «не хочу ссор». И теперь — одобренный кредит, которого она не просила.
Она достала папку с документами — паспорт, СНИЛС, ИНН, справки. Всё было на месте. Значит, дело не в краже паспорта. Значит… доступ к телефону. Доступ к её приложениям. Доступ к её жизни.
Ксения вышла обратно в зал.
— Кто из вас оформлял заявку? — спросила она спокойно, так, будто уточняла, кто съел последний йогурт.
Марина сразу включила дурочку:
— Ты о чём? Какая заявка?
Елена Павловна подняла подбородок:
— Ксения, хватит устраивать спектакль. Сядь и успокойся.
— Я спокойна. Я просто хочу услышать ответ. — Ксения посмотрела на мужа. — Стас?
Станислав глотнул и отвёл взгляд.
— Ксю… там… ну, Марина просто посмотрела условия. Ничего такого. Это же… предварительно.
— «Предварительно» — это когда цену на гречку в магазине сравнивают. — Ксения подняла телефон так, чтобы всем было видно. — А это — одобрено. Сумма — сто пятьдесят. Срок — два года. И заявка подана с моего аккаунта.
Она сделала паузу.
— Объясняйте.
Марина резко вспыхнула:
— Да потому что ты упёртая! Мы бы никогда не взяли, если бы ты нормально пошла навстречу! Мы хотели по-хорошему!
— По-хорошему — это украсть мои данные? — Ксения кивнула. — Отличная логика.
Елена Павловна встала, заговорила громче, привычно давя интонацией:
— Ксения, не изображай святую. Ты живёшь в нашей квартире. Мы тебя терпим. И если уж ты решила строить из себя богачку с премией, то знай: семья важнее твоих капризов.
— Семья, — повторила Ксения и усмехнулась. — Слушайте, вы это слово произносите как заклинание. Сказали — и можно делать что угодно. Влезать в телефон, оформлять кредит, шантажировать жильём. Всё — «семья».
Станислав наконец поднял глаза:
— Ксю, ну прекрати. Никто тебя не шантажирует. Просто… ну правда, жить-то где будем? Ты понимаешь, если ты начнёшь ругаться с мамой…
— Стас, — перебила Ксения, — ты сейчас серьёзно объясняешь мне, что мне надо молчать, потому что иначе мне будет негде жить?
Он замолчал. И это молчание было громче любого крика.
Ксения кивнула, будто ставя точку:
— Понятно.
Она открыла приложение банка, нажала «История заявок», потом «Поддержка». В чате высветилось: «Оператор подключится». Ксения подняла глаза на троицу.
— Сейчас я отменю. И мы поговорим дальше.
Марина дёрнулась:
— Да ты не имеешь права! Там уже… там уже всё! Мама договорилась!
— Не имею права? — Ксения улыбнулась. — Марина, ты только что пыталась повесить на меня сто пятьдесят тысяч. Не тебе про права говорить.
Елена Павловна подошла ближе, голос стал вкрадчивым:
— Ксения, давай без глупостей. Отменишь — и что? Будешь тут жить дальше и каждый день устраивать скандалы? Или думаешь, ты уйдёшь, а мы останемся без ничего? У нас тоже планы.
— Ваши планы не должны быть на моём горбу, — ответила Ксения. — Это единственная мысль, которую я хочу донести.
Оператор ответил быстро: «Подтвердите, что заявку подавали не вы». Ксения поставила галочку и написала: «Не подавала. Возможно мошенничество. Прошу отменить и зафиксировать обращение».
В комнате стало тихо. Даже Марина перестала вертеться.
— Ты что творишь… — прошептал Станислав.
Ксения посмотрела на него внимательно, как на человека, которого вдруг увидела без привычного тумана.
— Я спасаю себя, Стас. Потому что ты меня не спасёшь.
Елена Павловна резко хлопнула ладонью по столу:
— Всё! Хватит!
Она ткнула пальцем в сторону коридора.
— Если ты такая умная — собирайся и уходи. Здесь не гостиница.
Марина подхватила, почти с радостью:
— Да! И не надо потом приползать, как все эти… которые сначала гордые, а потом плачут!
Ксения не двинулась с места.
— Я уйду, — сказала она ровно. — Но прежде мы расставим всё по местам.
Станислав шагнул к ней:
— Ксю, подожди. Ну ты же понимаешь, мама на эмоциях. Марина тоже… Я поговорю с ними. Мы всё…
— Ты уже всё, — перебила Ксения. — Ты мог сказать: «Не лезьте в её телефон». Мог сказать: «Не оформляйте на неё». Мог сказать: «Это подло». Но ты сказал только одно: «Не хочу ссор».
Она наклонила голову.
— Знаешь, что смешно? Ты не хотел ссор, а получил войну. Просто войну без тебя — ты в ней декорация.
Марина язвительно:
— Ой, какая речь. Прямо актриса. Только чемоданы-то собирать придётся без речей.
Ксения посмотрела на неё:
— Чемоданы я соберу. А вот ты потом будешь собирать свои долги. И не делай вид, что их нет.
Она повернулась к свекрови:
— Елена Павловна, вы же любите бумаги. Давайте честно: коммуналку последние два года платила я. Продукты покупала я. Ваш сын брал «до зарплаты» у меня.
Ксения достала из телефона скриншоты переводов — она не собирала компромат специально, просто иногда пересылала себе, чтобы не забыть.
— Вот. Даты. Суммы. Комментарии.
Она подняла взгляд.
— Я не требую вернуть всё. Я требую одного: не трогать мои деньги и мою жизнь.
Елена Павловна побледнела, но быстро взяла себя в руки:
— Ты мне тут не угрожай. Я женщина пожилая, мне плохо станет — и ты будешь виновата.
— Не драматизируйте, — спокойно сказала Ксения, и это прозвучало почти издевательски. — Это же «бытовуха».
Станислав вдруг сорвался:
— Да хватит! Все устали! Ксю, ну что ты хочешь? Чтобы я выгнал мать? Чтобы Марина ушла? Это же невозможно!
Ксения посмотрела на него долго, будто выбирала слова не для эффекта, а для точности.
— Я хотела, чтобы ты был мужчиной, а не табуреткой, на которую всем удобно ставить ноги.
Она вздохнула.
— Но ладно. Ты не можешь. Значит, я могу одна.
Телефон снова вибрировал: уведомление банка — «Заявка отменена. Обращение зарегистрировано».
Ксения показала экран, не злорадствуя — просто как факт.
— Всё. Больше на мне ничего не висит.
Елена Павловна резко схватила бумаги со стола, начала суетливо складывать:
— Ну и катись. Только учти: в нашей квартире ты никто. И вещи свои забирай немедленно. И ключи оставь.
— Конечно, — кивнула Ксения. — Ключи оставлю. И кота вашего покормлю перед уходом. Он ни при чём.
Марина фыркнула:
— Смотри-ка, святая нашлась.
Ксения усмехнулась, но без радости:
— Не святая. Просто не ворую.
Она ушла в спальню собирать сумку. Складывала быстро, без лишних движений. Самое нужное: документы, одежда, зарядка, пару книг — из тех, что читала ночами, чтобы не слышать, как Марина ржёт в комнате с подружками по видеосвязи.
В коридоре Станислав поймал её у двери — осторожно, будто боялся ожога.
— Ксю… ну не уходи вот так. Давай хотя бы… поговорим. Я могу съехать с тобой. Снимем комнату. Я найду подработку. Правда.
Ксения посмотрела на него и вдруг поняла: он говорит искренне. Своим способом. Он правда испугался. Только вот испугался не потери жены как человека — испугался перемен, неудобства, чужих взглядов.
— Поздно, Стас, — сказала она тихо. — Подработку надо было искать, когда я тащила всё одна. Разговор надо было начинать, когда они лезли в мой телефон.
Она взяла ручку двери.
— Ты даже сейчас не сказал: «Прости». Ты сказал: «Давай поговорим». Потому что тебе хочется вернуть прежнее, где я молчу.
— Я… — Станислав запнулся. — Прости.
Ксения кивнула, будто отметила галочку в списке:
— Принято. Но не помогает.
Елена Павловна из кухни выкрикнула:
— И деньги свои не забудь! А то потом скажешь, что мы украли!
Ксения обернулась, улыбнулась краешком губ:
— Я как раз теперь очень внимательная к таким вещам.
И вышла.
Дверь закрылась не с грохотом — с обычным щелчком замка. Но этот звук был окончательнее любого хлопка.
Первую ночь она провела у подруги в новостройке на окраине — там пахло свежей краской и одиночеством, и это было неожиданно приятно. Ксения лежала на раскладушке, смотрела в потолок и слушала, как в батарее постукивает вода. Никаких криков. Никаких «мы решили». Никаких претензий к тому, что она купила не то.
На следующий день она сняла маленькую студию — не «мечту», но своё. Хозяйка была женщина с усталыми глазами, сразу сказала:
— Без вечеринок, без животных, оплата вовремя. И чтобы без скандалов.
Ксения усмехнулась:
— Скандалы — это как раз то, от чего я сюда и пришла.
Она перевела первый платёж — часть той самой премии. И почувствовала странное: деньги, которые дома были поводом для нападения, здесь стали просто инструментом. Без истерик. Без торга.
Через неделю Станислав написал: «Мама говорит, ты всё испортила. Марина злая. Я не знаю, что делать».
Ксения прочитала и не ответила. Потому что это было не «я скучаю», не «я понял», не «я хочу быть с тобой». Это было: «мне тяжело, реши за меня».
Через две недели пришло другое сообщение — уже от Марины: «Ну что, наигралась? Ты вообще понимаешь, что ты нас подставила? Нам отказали. Мама плачет».
Ксения закрыла чат. И вдруг засмеялась — тихо, устало. Вот оно: «мама плачет» как универсальный аргумент, чтобы снова вернуть её на место.
В конце месяца она подала на развод. В МФЦ было душно, очередь ругалась, кто-то спорил с сотрудницей из-за справки, кто-то пытался пролезть «мне только спросить». Ксения стояла с папкой документов и думала: «Вот это и есть взрослая жизнь. Не красивые слова. А бумага с печатью».
Когда всё было оформлено, она вышла на улицу. Пахло мокрым асфальтом, где-то рядом продавали кофе из ларька, мимо прошёл парень с пакетами из супермаркета и ругался по телефону: «Да, мам, я помню».
Ксения купила себе кофе, обожглась, поморщилась — и неожиданно почувствовала, что ей хорошо. Потому что боль была честной. И выбор — её.
Вечером она сидела у окна в своей студии. На подоконнике стояла новая кружка — без чужих комментариев, без упрёков, без вечного «ты неправильно».
Телефон снова завибрировал. Станислав. Она посмотрела на экран и не взяла. Не из мести. Просто потому что не хотела больше жить в режиме «спасай нас».
Ксения сделала глоток, посмотрела на тёмные окна соседнего дома и сказала вслух, тихо, как себе:
— Твоя семья не получит мои деньги. Никогда.
И в этой фразе не было ни злости, ни пафоса. Только спокойная, выстраданная точность — как финальная точка в конце абзаца, который длился слишком долго.
Конец.