Их знакомство случилось в столичном медицинском институте. Надежда приехала сюда из небольшого городка в Оренбургской области, и мечта стать хирургом жила в ней с самых ранних лет — родители это увлечение дочери всегда поощряли. После школы она без видимого труда поступила в один из престижных столичных вузов, одержимая желанием спасать жизни. У Александра же в семье все были врачами, и его выбор профессии выглядел скорее продолжением династии. Он относился к учёбе ответственно, понимая важность будущего дела, однако истинный интерес лежал в иной плоскости: его привлекала пластическая хирургия — возможность не просто лечить, а исправлять, делать тела людей привлекательнее, устраняя физические недостатки. Это увлечение в итоге повлияло на выбор даже больше, чем чувство семейного долга.
Поначалу Александр почти не замечал Надежду. Она была тихой, скромной девушкой, из тех, кого даже преподаватели порой забывали вызвать к доске, и ей приходилось самой напоминать о своём существовании. Невысокая, хрупкая, она могла бы вовсе раствориться среди сокурсников, и вспомнили бы о ней, пожалуй, только на вручении дипломов. Однако всё изменилось, когда началась практика. Её рвение, глубина знаний и удивительная способность давать точные, толковые советы было невозможно игнорировать. К ней потянулись не только одногруппники, но и студенты с параллельных потоков, а она охотно всем помогала, неизменно сохраняя вежливость и участие.
Именно тогда Александр наконец разглядел её. Для него Надя вдруг стала самой лучшей на свете. Его привлекла вовсе не её внезапная популярность, а большие, словно бы светящиеся изнутри, голубые глаза и по-детски открытая, добрая улыбка. Он стал наблюдать за ней и с удивлением обнаружил, что впервые в жизни ему нравится в девушке абсолютно всё — от внешнего облика до внутреннего мира, который он начал угадывать. Заговорить же с ней он никак не решался, считая себя малопривлекательным в глазах противоположного пола. Высокий, но сухощавый, с длинными, будто неловко приделанными к телу руками и ногами, он казался себе нескладным. Его лицо почти не отражало эмоций, и однокурсники в шутку прозвали его «кузнечиком, рано подрастерявшим зрение», что Александр, впрочем, слышал и воспринимал с грустной иронией.
Надежда же была целиком поглощена учебой, не рассматривая никого из молодых людей как потенциальную пару. Все её мысли занимала медицина, карьера стояла на первом месте, а любовные истории казались ей делом далёкого будущего. Это понимание заставляло Александра ещё больше сомневаться, боясь вторгнуться в её уединённый и целеустремлённый мир. Он даже немного завидовал её ясной определённости, сам относясь к учёбе хоть и добросовестно, но без подобной фанатичной сосредоточенности.
Однажды во время практики в городской больнице привезли пострадавших в аварии — целую семью. Студентам впервые пришлось столкнуться с ситуацией, где от их чётких действий напрямую зависели человеческие жизни. Дежурный врач отдавал команды, иногда срываясь на крик, и все подчинялись, не обращая внимания ни на его тон, ни на окружающую суматоху. Ребёнка быстро переправили в детское отделение, а за жизнь его родителей предстояло бороться здесь. После нескольких часов напряжённой слаженной работы медикам удалось стабилизировать состояние обоих — они оставались в тяжёлом состоянии, но опасность миновала.
— Ну и денёк сегодня выдался, — выдохнул Александр, смахивая со лба капли пота.
— А ты молодец, — отозвалась Надежда, снимая перчатки. — Я заметила, ты ни разу не поддался панике и даже не присел отдохнуть ни на минуту.
— Да я-то как раз выходил подышать на пару минут, это в нашей работе нормально. А вот ты — настоящий несгибаемый боец, — покачал головой Александр. — Ты бы тоже никуда не отлучалась, зная, что от тебя зависит чья-то жизнь.
— Нас здесь было много, поэтому все понемногу отходили, кроме Владимира Сергеевича, конечно. А я мысленно поставила себя на его место и решила — выстою до конца вместе с ним. Нужно же знать возможности своего организма и проверять их. Зато теперь я собой действительно горжусь, — в её голосе звучала спокойная, выстраданная уверенность.
— И я тобой горжусь, — тихо, но очень искренне сказал Александр. — Я следил за твоей работой. Из тебя получится настоящий, высочайшего класса профессионал.
— Спасибо. Ты тоже отлично справился, — Надежда улыбнулась. — Такие аккуратные швы накладывал, что у нашего дежурного врача, кажется, даже челюсть от удивления слегка отвисла. У той женщины была ужасная рваная рана на лице, я уж думала, шрам останется уродливый. А ты так ловко соединил ткани — теперь, наверное, лишь еле заметный рубец будет.
— В моей семье почти все пластические хирурги, — объяснил Александр, немного смущённо. — Гены, что поделаешь. Да и сам я планирую работать в этой области. Мне искренне хочется помогать людям обретать красоту или хотя бы избавляться от таких вот последствий.
— А меня больше привлекает общая хирургия, — задумчиво сказала Надежда. — Хочется именно жизни спасать, вытаскивать с того света. Честно, я даже не всегда понимаю тех, кто по собственной воле ложится под нож, чтобы повсюду пихать силикон. Помогать им в этом не вижу особого смысла.
— Почему сразу силикон? — удивился Александр. — Вот взять нашу сегодняшнюю пациентку. Если бы зашивал её лицо кто-то менее аккуратный, шрам остался бы однозначно, и, поверь, ужасный. А ты думаешь, молодой женщине будет легко с таким изъяном жить дальше? Исправить подобное — задача уже для пластического хирурга. И это не каприз, а необходимость, возможность вернуть человеку нормальный вид и уверенность.
— Знаешь, я как-то об этом не задумывалась с такой стороны, — призналась Надежда, и в её голосе прозвучало лёгкое удивление.
— Вот видишь. Получается, в тандеме мы могли бы делать одно большое и очень важное дело, — осторожно предположил Александр. — С тобой в паре я бы точно с огромным удовольствием поработал. Ты именно тот человек, на которого можно положиться в любой ситуации. Сегодня ты в очередной раз всем доказала, что станешь не просто врачом, а настоящим достоянием нашей медицины.
— Ну ты загнул, — смущённо рассмеялась Надежда, отводя взгляд. — Я ещё даже не врач, мало ли что может произойти. В этой конкретной ситуации мне удалось совладать с эмоциями. А вот представь, если бы на моём операционном столе лежал ребёнок… Я вряд ли была бы так уверена в себе. Когда девочку привезли, я едва сознание от ужаса не потеряла — слава богу, с ней отправили других интернов. Я просто не могу оставаться равнодушной, когда страдают дети.
— Мы-то тебя считали почти что железной леди, а тут такое откровение, — не удержался от улыбки Александр.
— Давай, беги теперь всем рассказывай, что непотопляемая Надежда всё же может дать слабину, — вдруг обиженно бросила она, но в её глазах мелькнула скорее усталость, чем настоящий гнев.
— Ну что ты, Наденька… — растерялся Александр. — Меня это даже… радует. Оказывается, ты можешь быть не только сильной, но и ранимой. А я бы не смог ужиться с человеком, который всегда непробиваем и никогда не позволяет себе дать слабину. Это же ненормально.
— Мне иногда кажется, — тихо начала Надежда, глядя куда-то в сторону, — что все вокруг только и ждут, когда я допущу ошибку или, того хуже, опущу руки. Со мной вежливы, а за спиной, наверное, завидуют или даже тихо ненавидят. И не спорь со мной — я многое вижу и слышу. Способность быть незаметной иногда играет мне на руку, я прекрасно всё замечаю.
— Меня тоже за глаза вовсю обсуждают, — разделил её настроение Александр. — Все в курсе, что меня ждёт работа в семейной клинике, которая со временем перейдёт мне по наследству. Часто слышу эту заезженную фразу: «Везёт же некоторым, родиться бы в нужной семье». Будто всё уже предрешено и мои собственные старания не в счёт.
— Сидим тут, как две старые бабки на лавочке, да на жизнь жалуемся, — вдруг снова рассмеялась Надежда, и тень ушла с её лица. — А на самом деле, какое нам дело до чужих мнений? Нам свою жизнь строить. Если на всех оглядываться, можно вконец запутаться и всё своими же руками загубить.
— Ты совершенно права, — задумчиво согласился Александр. — Пойдём, я тебя кофе угощу. Нам ещё ночью дежурить, а сил, кажется, уже ни на что не осталось. Не помешало бы и перекусить как следует — вдруг опять кого-нибудь привезут.
— С превеликим удовольствием, — с облегчением вздохнула Надежда. — Эта ситуация меня совершенно вымотала. Мечтаю о большой чашке крепкого кофе и паре бутербродов, иначе я просто грохнусь тут от усталости.
— Не страшно, — улыбнулся Александр, вставая. — Подхвачу и донесу куда скажешь. С виду я может и хлипкий, а на самом деле силёнок ещё хватает.
— Тебе с твоей будущей профессией вообще нельзя сильно уставать, — с внезапной серьёзностью заметила Надежда, тоже поднимаясь. — Твои руки будут выполнять ювелирную работу, им всегда нужна собранность и отдых.
— С тобой точно не перетрудишься, — мягко парировал Александр. — Ты такая… утончённая, что даже страшно взять за руку — вдруг нечаянно сломаю что-нибудь. А я, между прочим, бываю ещё тем неуклюжим медведем.
Столовая больницы располагалась на цокольном этаже. Ряды квадратных столов с неудобными табуретками образовывали своеобразный лабиринт, который нужно было пройти до буфетной стойки. Всё вокруг — стены, пол, потолок, мебель — было выдержано в стерильном, давящем белом цвете.
— Знаешь, — вдруг сказала Надежда, беря поднос, — я бы здесь всё перекрасила. Этот больничный белый только напрягает. В жизни он символизирует праздник и чистоту, а здесь почему-то вызывает один негатив. Представь, если бы мебель была разноцветной, работники — в ярких халатах… Человек спустился бы сюда и сразу взбодрился, настроение поднялось.
— Никогда об этом не задумывался, — честно признался Александр, оглядываясь. — Для нас, здоровых, это просто столовая. А вот для тех, кто здесь подолгу лежит… Ты права, от такого однообразия можно и в тоску впасть. Идея классная. И посуду можно сделать цветной.
— С посудой я не соглашусь, — живо возразила Надежда. — Посуда должна оставаться белой, чтобы еда на её фоне выглядела ярче и аппетитнее. Это стимулирует желание поесть, особенно у ослабленных больных.
— Тебе бы, Надя, не врачом, а дизайнером интерьеров быть, — улыбнулся Александр. — Обустраивала бы потом квартиры по всем правилам гармонии.
— Нет уж, с детства только врачом и мечтала, — покачала головой девушка. — Давай лучше поедим, а то нас скоро искать начнут.
— И пусть ищут, — неожиданно твёрдо сказал Александр. — Я уже давно ни с кем так просто и душевно не разговаривал. С тобой очень интересно, и расставаться совсем не хочется.
— Если честно, я считала тебя сначала замкнутым и неэмоциональным человеком, — призналась Надежда, делая глоток кофе. — В группе все думают, что у тебя на лице одно-единственное выражение и ты вообще не знаешь, что такое яркие чувства. Сейчас я вижу, что ошиблась. Ты очень добрый и… милый человек. Спасибо, что позвал. Теперь, пожалуй, и работать можно с новыми силами.
Остаток дежурства прошёл спокойно. Они сидели в ординаторской и разговаривали — сначала о медицине, потом о книгах, о музыке, о чём-то ещё. Неожиданно в дверях появился дежурный врач, Владимир Сергеевич.
— Палаты все обошли? — спросил он, снимая очки и протирая переносицу.
— Да, Владимир Сергеевич, — чётко ответила Надежда. — Все вечерние процедуры выполнены, пострадавшие отдыхают, состояние стабильное.
— Только что от них, — кивнул врач. — Состояние без изменений, думаю, выкарабкаются. Спасли подушки безопасности, а ребёнка — то, что он был пристёгнут на заднем сиденье. Иначе, как говорится, сразу в морг. Так водитель «скорой» рассказывал.
— А что с девочкой? — не удержалась Надежда. — Она была вся в крови и без сознания… Такое зрелище не для слабонервных. Я детей вообще не могу видеть в таком состоянии, сердце разрывается.
— С девочкой всё хорошо, — успокоил Владимир Сергеевич. — Лёгкое сотрясение. В крови была из-за сломанного носа, а сознание потеряла от болевого шока. Вы и представить не можете, какая это адская боль — сломать нос. Не каждый взрослый стерпит. Отдыхайте пока, а я схожу перекушу. И вам советую вздремнуть, если получится. Чтобы спасать чужие жизни, нужно быть не только сытым, но и выспавшимся. Это важно запомнить. Кстати, — он обернулся уже в дверях, глядя на Александра, — парень, ты отлично сегодня сработал. Швы наложил так, что, думается, женщина и без дополнительной пластики обойдётся. Так держать.
Дверь закрылась. В ординаторской воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Александр встретился взглядом с Надеждой и увидел в её больших голубых глаза́х что-то тёплое и понимающее. Впервые за долгое время он почувствовал не просто интерес, а глубокую, тихую радость от того, что они здесь — вместе.
Владимир Сергеевич удалился. Молодые люди переглянулись, и на их усталых лицах появились одинаковые, понимающие улыбки — им-то было известно, почему те швы были наложены именно так, с прицелом на будущее. Они ещё немного говорили о вчерашнем дне, о тонкостях работы, и разговор их постепенно затих, словно таял в тишине предрассветной ординаторской. Незаметно для себя оба уснули, сидя на кушетке и по-дружески облокотившись друг на друга.
Первой очнулась Надежда. Она обнаружила, что её голова лежит на коленях Александра, а он спит, сидя прямо, с запрокинутой на спинку дивана головой. Шея затекла и ныла, от этого она и проснулась. Увидев, в какой трогательной и неловкой позе они провели остаток ночи, она тихо усмехнулась и легонько толкнула парня в плечо.
— Вставай, — прошептала она. — Уже почти утро.
— Не могу, — простонал Александр, не сразу открывая глаза. — Кажется, я так основательно затек, что теперь не могу разогнуться. Сидели, разговаривали, а потом будто провалились в яму… Давно я так, сидя, не спал, если не считать тех случаев на особенно нудных лекциях по гистологии.
В дверь снова заглянул дежурный врач.
— Ребята, пора по домам. Ваше дежурство официально закончилось. Жду завтра снова на ночную смену. Персонала, как видите, катастрофически не хватает, поэтому придётся вам немного походить в ночных дежурствах, потом организуем ротацию с другими интернами.
— Хорошо, Владимир Сергеевич, мы понимаем, — кивнула Надежда, стараясь привести в порядок взъерошенные волосы. — Надо — значит надо. Саша, ты согласен?
— Конечно, — подтвердил Александр и наконец-то, с лёгким стоном, смог полностью выпрямить спину.
Каждое последующее совместное дежурство приносило Александру всё большее, глубокое удовольствие. В Надежде он с каждым днём открывал ту единственную девушку, с которой можно было представить себе всю жизнь. Она, сама того не ведая, дала ему понять простой, но важной вещью — он может быть интересен и любим независимо от своих мнимых внешних недостатков. Его собственная неуверенность стала потихоньку растворяться, уступая место спокойной убеждённости. Постепенно их товарищеское общение переросло во взаимную, тёплую симпатию. Спустя несколько недель Александр, собравшись с духом, рискнул пригласить Надю на настоящее свидание. К его безмерному удивлению и восторгу, она согласилась. Они сходили в кино, а после долго сидели в уютной, полупустой кофейне, разговаривая уже не о медицине. Такие встречи стали повторяться всё чаще. Они были вместе на работе, а всё свободное время теперь стремились проводить вдвоём.
Продолжение: