— Ты вообще слышишь себя, Артём? — Марина даже голос не повысила, но слова ударили так, что в кухне стало тесно. — Ты мне сейчас предлагаешь продать МОЮ квартиру, чтобы твоя мама “жила просторнее”?
— Марин, ну не так… — он поморщился, как будто зуб ныл. — Это… общий вариант. Семейный.
— “Семейный” — это когда ты со мной советуешься заранее, а не когда ты сначала целуешь маму в телефон, потом приносишь ей украшение, а потом мне выкатываешь схему. Ты реально думаешь, я дурочка?
Артём стоял у раковины с кружкой, в домашней футболке, и пытался выглядеть спокойным. У него всегда так: сначала делает, потом “давай поговорим спокойно”.
— Я никого не дурю. Я просто… хочу, чтобы всем было нормально.
— Всем — это кому? — Марина усмехнулась. — Твоей маме? Тебе? А я где в этой очереди, на каком месте? После её мнения и твоей привычки “не спорить”?
Он вдохнул, медленно поставил кружку.
— Ты опять заводишься с утра.
— Я “завожусь”, потому что ты с утра мне это говоришь. — Марина облокотилась на столешницу. — Я просыпаюсь, а у меня в квартире уже чужая повестка дня. С твоего телефона. С её голосом.
— Я говорил тихо.
— Ты говорил “да, мам”. Этого достаточно.
Он поднял руки, будто сдавался.
— Хорошо. Давай по порядку. Мама предложила: продаём твою, добавляем… ну, что накопили, плюс она свои деньги, и берём трёшку. Не в центре, конечно, но…
— Ага. И мама в соседней комнате? — Марина скривилась. — Или сразу на кухне, как начальник участка?
— Она не начальник участка.
— Артём, она вчера мне в лицо сказала: “сын — мой”. В моём доме. При тебе.
Он отвёл взгляд. Секунда молчания — как проверка: скажет ли хоть что-то мужское. Не сказал.
— Ты видел, как она со мной разговаривает? — Марина продолжила, уже тише, но от этого злее. — “Недостойная”, “хозяйка плохая”, “детей нет”, “время идёт”. Я что, на экзамене у неё?
— Она переживает…
— Она властвует. Это разные вещи.
Артём снова попытался улыбнуться, как будто можно смазать конфликт “ну ты же знаешь маму”.
— Марин, просто вы разные. Ты резкая, она…
— Она хамка. — Марина не дала ему договорить. — И манипулятор. И ты в этом участвуешь.
Он нахмурился.
— Это уже перебор.
— Перебор — это когда ты мне на годовщину покупаешь бытовую штуку, как в супермаркете по акции, а ей — украшение, как королеве. — Марина кивнула в сторону пакета, который всё ещё стоял в прихожей: коробка из-под подарка для свекрови Артём вчера утащил, а второй пакет остался. — Ты даже не спрятал. Прямо вот так, в лицо.
— Ты опять про это? Я же объяснял: у нас… сломалось.
— У нас сломалось не это. У нас сломалось “мы”.
Он резко развернулся, открыл холодильник, будто там могло лежать решение. Холодильник ответил белым светом и банками.
— Ты не понимаешь. Маме тяжело одной.
— А мне легко с ней? — Марина на секунду закрыла глаза. — Ты вчера видел, как я стояла у плиты, как я считала про себя до пяти, чтобы не сорваться? Я готовила, убирала, встречала, улыбалась, потому что ты попросил: “ну потерпи, всего вечер”. И что? Она пришла, как инспектор, и начала: “опять курица”, “соль”, “поздно с детьми”. Инспектор, Артём. В моём доме.
— Ты тоже не ангел, Марин.
— Да. Не ангел. Я человек. — Марина подошла ближе. — И я хочу, чтобы мой муж был со мной, а не в команде своей мамы.
Он хлопнул дверцей холодильника.
— Я ни в какой команде. Я между вами.
— Вот и проблема: муж не должен быть “между”. Муж должен быть рядом.
В прихожей пискнул домофон. Марина напряглась ещё до звука звонка — тело раньше головы всё понимало. Второй звонок — наглый, уверенный. Третий — как “я всё равно войду”.
Артём посмотрел на Марину, и в его взгляде мелькнуло: “только не сейчас”.
Марина усмехнулась:
— Только не говори, что это совпадение.
Он не успел ответить — в дверь уже стучали, не дожидаясь.
— Открой, — сказал он, почти приказом. — Это же мама, она…
— Она что? — Марина склонила голову. — У неё ключи? Или ты ей дал? Артём?
Он замолчал. И это молчание было громче любого признания.
Марина подошла к двери сама. Открыла — и, конечно, Людмила Петровна уже стояла на пороге, как будто квартира ей знакома лучше, чем хозяйке. Пальто нараспашку, пакеты в руках, лицо — “я вас спасаю”.
— Ну здравствуй, — сказала свекровь, не улыбаясь. — Я решила заехать. А то вчера… ну, ты понимаешь, нервный вечер.
— Я понимаю. — Марина не отступила ни на шаг. — Вы без приглашения.
— Ой, не начинай, — Людмила Петровна махнула рукой и прошла, плечом слегка задев Марину, как дверной косяк. — У вас тут холодно. Ты что, экономишь? Артём, сынок, ты дома?
— Мам… — Артём вышел из кухни, как из укрытия. — Ты зачем так рано?
— Рано? — она вскинула брови. — Уже полдень почти. Я думала, вы взрослые люди, не лежите до обеда. Хотя… — взгляд на Марину, быстрый, колкий. — Кто вас знает.
Марина закрыла дверь, повернулась.
— Людмила Петровна, давайте без этих заходов. Вам сюда зачем?
— Я с продуктами. — Свекровь уже распаковывала пакеты на столе, как будто это её право. — У вас холодильник пустой, Артём мне сказал. Он же мужчина, ему надо нормально есть. Не эти твои…
— Не мои что? — Марина прищурилась.
— Ну, как ты это называешь… зелень, листики. — Людмила Петровна вздохнула. — Сын худой стал. Я смотрю — лицо усталое. Это всё от нервов. От неправильной семейной жизни.
Артём сделал вид, что ему срочно надо поправить занавеску. Занавеска, конечно, не нуждалась.
— Артём, — Марина повернулась к нему. — Ты ей сказал про квартиру?
Людмила Петровна ответила быстрее него:
— Сказал. И правильно сделал. Потому что с тобой иначе нельзя, ты всё воспринимаешь как нападение. А тут — жизнь. Практика. Вы вдвоём в маленькой двушке, и что дальше? Ребёнок если появится — куда? В кладовку?
— Ребёнок “если” появится, — Марина специально выделила слово, — появится не по вашему расписанию.
— А по чьему? По твоему? — свекровь усмехнулась. — Ты уже третий год “по твоему”. Результат видим.
Марина почувствовала, как под кожей встаёт горячая злость. Не истерика — именно злость, взрослая, тяжелая.
— Вы сейчас серьёзно обсуждаете мою жизнь так, как будто я мебель?
— Я обсуждаю жизнь моего сына, — спокойно сказала Людмила Петровна и стукнула на стол пачкой крупы. — А ты рядом. Хочешь быть рядом — соответствуй.
— И как, по-вашему, я должна “соответствовать”? — Марина чуть наклонилась вперёд. — Молчать? Улыбаться? Подписать бумажку, что моя квартира — теперь общий ресурс для вашего удобства?
Людмила Петровна расправила плечи, будто выходила на трибуну.
— Во-первых, квартира — это имущество, а не святыня. Во-вторых, семья должна думать о будущем. И в-третьих… — она посмотрела на Марину сверху вниз. — Мне не нравится, как ты разговариваешь. Женщина должна быть мягче.
Марина хмыкнула.
— А вы должны быть… кем? Командиром? Вы реально пришли меня учить в моём доме?
— В вашем? — свекровь улыбнулась одним уголком губ. — Артём здесь тоже живёт.
Марина медленно повернулась к мужу.
— Артём. Скажи мне сейчас. Ты на чьей стороне?
Он дёрнулся, как человек, которого разбудили.
— Марин, не ставь так…
— Я ставлю так, потому что иначе ты всегда “не ставишь”. — Марина ткнула пальцем в стол. — Скажи.
Он открыл рот, закрыл. Глаза бегают. Тяжело смотреть на мужчину, который взрослый по паспорту, но внутри всё ещё мальчик: “лишь бы мама не расстроилась”.
— Я хочу, чтобы все были довольны, — выдавил он.
Марина рассмеялась — коротко, без радости.
— Всё. Вот всё и ясно.
Людмила Петровна подняла подбородок:
— Не устраивай спектакль. Я тебе говорю по-хорошему. Продадите квартиру, возьмёте больше, и жить будете нормально. И расходы разделим. Я и по хозяйству помогу, и ребёнка…
— Стоп. — Марина подняла ладонь. — Вы сейчас так говорите, как будто уже всё решено.
— Потому что так и должно быть решено, — отрезала свекровь. — Мужчина должен принимать решения.
Марина повернулась к Артёму:
— Ты принимал решение?
Он снова молчал.
И вот это молчание было обманом. Не громким, не уголовным — бытовым, мерзким. Когда за спиной варят планы, а тебе потом говорят: “ну это же логично”.
— Людмила Петровна, — Марина выпрямилась. — Можете считать меня кем угодно. Плохой, резкой, неудобной. Но слушайте внимательно: мою квартиру продавать никто не будет. И жить с вами я не буду. Ни в “трёшке”, ни в “четвёрке”, ни в каком варианте “вместе”.
Тишина повисла, как мокрая куртка в подъезде.
Свекровь медленно сложила руки на груди.
— Значит, ты выбираешь войну.
— Я выбираю себя, — сказала Марина. — И свой дом.
Людмила Петровна перевела взгляд на сына:
— Артём. Скажи ей.
Артём стоял бледный. И вдруг в нём что-то дрогнуло — не мужество, нет, скорее раздражение, что его заставляют решать.
— Марин, ну… может, правда… подумать? — тихо сказал он. — Не сейчас, но в целом… это же разумно.
Марина не сразу ответила. Она смотрела на него и понимала: он уже согласился. Там, у мамы на кухне, в её маленькой крепости из советских шкафчиков, он уже кивнул. А сюда пришёл “дожать”.
— Ты уже всё решил, — сказала Марина. — Просто хотел, чтобы я сама принесла ключи.
— Не драматизируй.
— Не говори мне это слово. — Марина приблизилась настолько, что Артём отступил на полшага. — Ты хочешь, чтобы я добровольно отдала то, что я сама купила до тебя? Чтобы потом меня здесь же называли “временно проживающей”?
Свекровь фыркнула:
— Никто тебя не выгоняет. Если ты будешь вести себя нормально.
Марина повернулась к ней.
— Вы в моей квартире сейчас говорите “если”. Вам не кажется, что вы перепутали адрес?
Людмила Петровна поставила пакет обратно, будто отмечала точку.
— Я вижу, разговор бесполезен. Артём, собирайся. Поедешь со мной, остынешь. А она пусть думает.
— Артём никуда не поедет, — сказала Марина, не глядя на мужа. — Он взрослый.
— Взрослый? — свекровь усмехнулась. — Взрослый мужчина не терпит, когда на его мать повышают голос.
— Я на вас не повышаю. Я вас выставляю.
И Марина сделала то, что внутри уже давно просилось: подошла к двери, распахнула и посмотрела на Людмилу Петровну так, как смотрят на человека, который слишком привык заходить без стука.
— Пакеты заберите. И выходите.
— Ты меня выгоняешь? — свекровь выпрямилась, глаза стали стеклянными.
— Да, — ровно сказала Марина. — Потому что вы пришли не мириться. Вы пришли управлять.
Людмила Петровна побледнела, резко вдохнула, схватила пакеты.
— Артём! — крикнула она, уже в коридоре. — Ты это видишь?
Артём метнулся к двери, как всегда. Не к жене — к маме.
— Мам, подожди… — он вышел на площадку, и Марина услышала шорох зимней куртки, запах подъезда, чужие голоса снизу. — Марин, ну зачем ты так…
Марина осталась в прихожей одна. Дверь открыта, холодный февральный воздух тянет из подъезда, где пахнет реагентами и чужими котлетами. И в этой щели между дверью и жизнью Марина вдруг ясно поняла: сейчас решается не “квартира” — решается, будет ли у неё вообще право на голос.
Артём вернулся через минуту. Лицо злое, глаза мокрые.
— Ты довольна? — прошипел он. — Мама в слезах!
— Я должна быть довольна? — Марина закрыла дверь и повернула замок. — Артём, ты слышишь себя? Ты сейчас не “муж”, ты — курьер её обиды.
— Ты унизила её.
— А она меня? — Марина кивнула на кухню. — В моём доме. При тебе. И ты… ты стоял, как мебель.
Он бросил куртку на стул.
— Может, нам правда надо пожить отдельно, — сказал он резко, будто это наказание.
Марина почувствовала, как внутри что-то тихо отщёлкнулось, как крышка у дешёвой ручки.
— Отлично, — спокойно сказала она. — Давно пора.
Артём растерялся: он ожидал слёз, просьб, “давай поговорим”. Не получил.
— Ты… вот так просто?
— Не просто. Просто я устала. — Марина прошла в спальню, достала чемодан из шкафа. — Ты хотел отдельно — будет отдельно. Только учти: отдельно — это не “пока мама успокоится”. Это — по-настоящему.
— Марин, ну подожди… — голос его дрогнул.
— Нет, Артём. — Она открыла ящик, начала складывать вещи. — Подожди ты. Всю жизнь ты ждёшь, что кто-то решит за тебя. А я больше ждать не буду.
Он стоял в дверях, не зная, куда деть руки.
— Ты куда? К подруге?
— Туда, где меня не учат жить, — ответила Марина.
— Ты всё рушишь.
— Я не рушу. Я перестаю быть удобной.
Она закрыла чемодан, выдохнула. В коридоре на тумбочке стояла та самая бытовая штука, “подарок” без души, без смысла — просто “чтоб было”. Марина посмотрела на неё и вдруг поняла: это идеальный символ их брака — полезный, безликий, купленный без мысли “а что ей надо”.
Марина взяла её и положила сверху в чемодан.
— Пускай едет со мной, — сказала она самой себе. — Будет напоминать, как легко меня было обменять на спокойствие мамы.
И когда она потянула чемодан к двери, Артём наконец шагнул вперёд, будто решил схватить последнюю возможность.
— Марина, давай хотя бы поговорим нормально… без крика…
Марина остановилась, не оборачиваясь.
— Артём, мы говорили три года. Ты просто не слышал.
И она вышла в подъезд, где февральный воздух был как пощёчина — холодный, честный, без ласки. Дверь за спиной закрылась, и тишина показалась такой громкой, что Марина на секунду испугалась: а вдруг она сейчас передумает? Но нет — в этой тишине было то, чего давно не было дома: пространство.
И именно в этом пространстве, спускаясь по лестнице, она услышала, как наверху хлопнула дверь — Артём вышел следом, не решаясь позвать… и всё-таки позвал.
— Марин! Подожди! — Артём сбежал на пару ступенек, хватая воздух ртом, как будто бежал не вниз, а из собственной жизни. — Ты куда сейчас? На мороз? С чемоданом?
— А ты думал, я на коврике посижу и подожду, пока мама тебе новую мысль принесёт? — Марина обернулась. — Не переживай, я не пропаду.
— Я не про “пропадёшь”. — Он сглотнул. — Я про нас.
— “Про нас” ты вспомнил, когда я уже за дверь вышла. Как удобно.
Он подошёл ближе, на площадке свет лампы был жёлтый, подъездный, безжалостный.
— Я сказал “отдельно” в сердцах. Ты же знаешь.
— Я знаю другое, Артём. Ты говоришь то, что у тебя внутри сидит. Просто обычно ты это прячешь под “ну давай спокойно”.
Он попытался взять чемодан.
— Давай я хотя бы довезу тебя.
Марина отдёрнула руку.
— Не надо. Ты меня “довозишь” ровно туда, куда тебе скажут. Я сама.
— Марина… — он сказал её имя так, будто это должно что-то вернуть. — Ты же понимаешь, мама… она стареет.
— А я молодею? — Марина хмыкнула. — Я тоже живой человек. Только у меня почему-то роль — быть терпеливой.
Артём опустил глаза.
— Она одна.
— И ты поэтому решил сделать меня второй “одной”? — Марина наклонилась к нему. — Артём, ты даже не пытайся играть в жалость. Я видела, как ты вчера сиял, когда ей дарил украшение. А мне — “вот, чтоб на хлебушек поджарить”. Ты не бедный. Ты просто распределяешь важность.
Он вспыхнул:
— Ну хватит! Опять ты про это!
— Потому что это не про вещь, — отрезала Марина. — Это про отношение.
На первом этаже хлопнула входная дверь, кто-то зашёл, сквозняк принёс запах мокрых курток и табака. Марина вздохнула, подхватила чемодан.
— Всё. Я пошла.
— Марин… — Артём вдруг сказал быстрее, нервно. — Я уже говорил с мамой. Она не хотела тебя обидеть.
Марина медленно подняла брови.
— Правда? Она не хотела? Артём, она пришла ко мне как к виноватой. И ты это знаешь.
— Она просто… переживает за жильё.
— За жильё она переживает потому, что хочет там жить. Давай называть вещи своими именами.
Он помолчал, а потом выдал то, что окончательно добило:
— А если мы правда продадим… ну, не сразу… но если… и оформим всё честно?
Марина остановилась.
— Оформим “честно” — это как? — она сказала спокойно, почти ласково, но Артём уже должен был понять: ласка у неё закончилась. — На кого? На тебя? На маму? На всех троих? И кто потом будет решать, где я ставлю чашку?
Артём нервно вытер ладонью губы.
— Марин, ты всё утрируешь.
— Нет. Я, наконец-то, вижу чётко. — Марина кивнула на его телефон в кармане, который уже вибрировал. — Это она?
Он достал телефон — экран светился “мама”.
Марина усмехнулась.
— Ответь. Давай. Прямо при мне. И скажи ей, что я не продаю квартиру.
Артём замер. И в этом “замер” было всё: он не хотел конфликтовать с мамой. А с женой — можно, жена потерпит.
Марина протянула руку:
— Дай сюда.
— Зачем?
— Чтобы у тебя было меньше соблазна сделать вид, что меня рядом нет.
Он не отдал. Сбросил звонок.
— Вот видишь, — сказала Марина. — Ты даже сейчас выбираешь не меня, а тишину.
— Я выбираю… чтобы не было скандала!
— Скандал уже есть. Просто ты привык, что его глотаю я.
Марина развернулась и пошла вниз. Артём догнал её у двери.
— Ладно! — выдохнул он. — Ладно, я понял. Я… я поговорю с ней. Я скажу, что это твоя квартира, и точка. Только не уходи вот так.
Марина остановилась, посмотрела на него долго.
— Скажешь — и что? — она спросила тихо. — А потом она позвонит ночью, всплакнёт, и ты снова начнёшь: “Марин, ну это же мама”. Ты не умеешь держать слово против неё. Ты умеешь держать слово против меня.
Он дрогнул.
— Это неправда.
— Правда, — Марина кивнула. — И знаешь, что самое обидное? Я бы простила слабость. Но ты ещё и хитришь. Вы уже обсуждали продажу за моей спиной. Это уже не слабость, Артём. Это обман.
Он попытался схватить её за рукав.
— Марин, я не хотел…
— Ты хотел, чтобы всё произошло “само”. — Марина отцепила его руку. — Чтобы я устала, согласилась, и потом ты говорил: “ну ты же сама решила”. Красиво.
Артём побледнел.
— Кто тебе такое сказал?
— Мне не надо, чтобы кто-то говорил. Я вижу тебя, Артём. Я вижу, как ты живёшь: чтобы мама довольна, чтобы ты не виноват, чтобы жена молчит.
Она вышла на улицу. Февраль в пригороде был серый, снег грязный, под ногами каша, лужи с ледяной коркой. Автобусная остановка светилась тускло, люди стояли, втянув головы в капюшоны. Марина поймала себя на мысли: вот сейчас ей даже легче дышится, чем дома.
Через неделю она уже жила у подруги Ольги — в маленькой однушке, где в прихожей всё время пахло кошачьим кормом и чужими духами, а из окна было видно парковку и кривую детскую горку. Ольга не задавала лишних вопросов, только один раз сказала:
— Если хочешь реветь — реви. Если хочешь молчать — молчи. Но чай будешь?
Марина ответила тогда:
— Буду.
И это “буду” было первым нормальным решением за долгое время.
Артём сначала писал. Длинно. С извинениями. Потом коротко: “поговорим?” Потом раздражённо: “ты перегибаешь”. Потом опять жалко: “мама болеет”. Марина читала и чувствовала, как в ней растёт холодное спокойствие: он не про неё — он про своё удобство.
На девятый день он пришёл сам. Вечером, когда Марина возвращалась с работы, в шарфе по самые глаза, с пакетом из магазина и усталостью в плечах.
Он стоял у подъезда, мял в руках букет — дешевый, яркий, как попытка закрыть дыру цветной бумажкой.
— Привет, — сказал он так, будто они поссорились на час.
Марина посмотрела на него, потом на букет.
— У тебя пять минут, Артём. И цветы можешь оставить себе, дома поставишь. У мамы.
— Не надо так, — он вздохнул. — Я пришёл по делу.
— Ну давай. — Марина нажала кнопку домофона. — Говори.
Он шагнул ближе, торопливо, как будто боялся, что она исчезнет.
— Я снял квартиру. Для нас. Небольшую, но нормальную. И без мамы. Я ей сказал, что жить вместе мы не будем.
Марина остановилась, медленно повернулась к нему.
— Ты ей сказал? — в голосе не было радости. Там было недоверие.
— Да. Она… — Артём замялся. — Она орала.
— Ещё бы. — Марина кивнула. — И что дальше? Ты выдержал?
— Выдержал. — Он поднял глаза. — Я понял, что я всё испортил. Я позволял. Я… я хотел, чтобы всем было хорошо, а получилось, что тебе хуже всех.
Марина молчала. И в этом молчании она слышала: “скажи, что я молодец”.
— Марин, — продолжил Артём, и слова пошли быстрее. — Я хочу начать заново. Без вмешательств. Без этих… разговоров. Я правда тебя люблю.
Марина усмехнулась:
— Ты меня любишь или ты просто не умеешь быть один?
— Я… — он запнулся. — Я скучаю.
— Скучаешь по чему? — Марина прищурилась. — По тому, что дома тебя ждут? Что ужин есть? Что у тебя есть куда прийти и сказать: “давай не будем ругаться”? Это не “любовь”, Артём. Это сервис.
Он побледнел.
— Ты жестокая.
— Я честная. — Марина поднялась на ступеньку ближе к подъезду. — Слушай внимательно. Ты снял квартиру — молодец. Только это не решает главное. Главное — ты уже однажды выбрал маму и тихую жизнь. И ты выберешь опять, когда станет неудобно.
— Нет! — он почти крикнул. — Я уже… я уже выбрал тебя!
Марина посмотрела на него долго, спокойно.
— Тогда скажи одну вещь. — Она наклонила голову. — Ты готов признать, что вы с мамой обсуждали продажу моей квартиры, пока я готовила вам ужин и улыбалась? Готов сказать, что это был обман? Не “разумно”, не “так получилось”, не “мы хотели лучше”. А прямо: “мы врали”.
Артём замер. Молчание длилось секунды три, но Марине показалось — вечность.
— Мы… — выдавил он. — Мы не врали. Мы просто…
Марина подняла ладонь.
— Всё. — Она кивнула. — Спасибо. Мне достаточно.
— Марин, подожди! — он шагнул за ней. — Я неправильно сказал! Я… я…
— Ты сказал правильно, — Марина открыла дверь подъезда. — Просто ты всегда “неправильно” говоришь, когда речь о маме. И всегда “правильно” — когда надо меня уговорить.
Он стоял в дверях, растерянный, с букетом, как школьник, которого не пустили на выпускной.
— То есть… всё? — спросил он тихо.
Марина посмотрела на него сверху вниз — не высокомерно, а просто как на человека, с которым больше нельзя играть в иллюзии.
— Всё, Артём. — И добавила, уже без злости: — И не надо больше приходить “по делу”. Дело ты уже сделал.
Она поднялась на этаж к Ольге. В квартире было тепло, чайник шумел, кошка потерлась о ноги. Марина поставила пакет на стол, достала ту самую бытовую штуку из чемодана — она до сих пор лежала там, как немой свидетель.
Ольга выглянула из комнаты:
— Ну что?
Марина посмотрела на выключатель, на кухонный стол, на окно с темной парковкой.
— Он снял квартиру, — сказала она спокойно. — Он принес цветы. Он сказал “люблю”. И ни разу не сказал правду так, как надо.
Ольга вздохнула:
— Понятно.
Марина включила прибор в розетку, нажала рычажок. Внутри загорелся тёплый оранжевый свет. Никакой романтики — просто электричество, просто жизнь.
Марина усмехнулась, уже по-настоящему.
— Знаешь, Оль, смешно. — Она посмотрела на свет. — Свобода пахнет дешёвым чаем и подъездной сыростью. Но зато это моё.
Ольга кивнула:
— Вот и живи.
И Марина впервые за долгое время почувствовала не победу — спокойствие. Не сладкое, не киношное. Такое, как февраль: суровое, честное, зато настоящее.
Конец.