— Ты совсем уже берега попутала? — голос Людмилы Константиновны резанул по телефону так, будто не звонок, а нож по стеклу. — Мой сын сказал: ты собралась прятать деньги. Ты в семье живёшь или где?
— В какой семье, Людмила Константиновна? — Виктория прижала трубку плечом, потому что второй рукой мешала на сковороде пережаренный лук. — В той, где меня третий год считают бесплатной кухаркой?
— Не начинай! — свекровь даже дыхание поменяла, как перед нападением. — Деньги, которые к тебе пришли, — это уже не только твои. Ты жена. Всё общее.
— Общее? — Виктория коротко усмехнулась. — А коммуналку кто тянул, когда Егор “временно без премии”? Я. А кредиты на стиралку и пылесос кто платил? Я. А “маме на лекарства” кто отдавал половину зарплаты Егора? Егор. Случайно — не ты ли?
— Ты мне сейчас не тычь! — Людмила Константиновна загремела так, что в трубке зашипело. — Я мать! Я знаю, как надо!
— А я знаю, как НЕ надо. — Виктория выключила конфорку, с силой поставила лопатку на край раковины. — Не надо меня прессовать. И не надо уже говорить “мы” про моё наследство.
— Наследство, — свекровь произнесла это слово как “кормушка”. — Моя мать, между прочим, тоже наследство видела… но в семье всё делили. Не жадничали.
— В вашей семье делили? — Виктория прищурилась. — Тогда почему вы делили только моё терпение?
В трубке на секунду зависла тишина, а потом свекровь сказала ровно, холодно:
— Егор подаст в суд. Если ты не одумаешься. И правильно сделает.
— Суд? — Виктория почувствовала, как внутри вспухает злость, горячая, стыдная. — Вы серьёзно?
— Абсолютно. Ты не думай, что умнее всех. Ты молодая, горячая, сейчас накупишь себе шмоток, а потом будешь плакать. А у Егора голова. У меня опыт. Мы сделаем нормально.
— “Сделаем нормально” — это оформить на Егора? — Виктория почти прошептала, чтобы не сорваться на крик.
— Ну конечно на Егора. На мужчину. Чтоб потом ни туда ни сюда, — свекровь довольно хмыкнула. — Это защита. Для тебя же.
— Защита… — Виктория глянула на батарею под окном: в феврале она грела кое-как, и воздух в кухне был сухой, пахнущий старым жиром и стиральным порошком. — Вы мне так “защищали” жизнь три года, что я по ночам зубами скрипела.
— Ой, страдалица нашлась. — Людмила Константиновна резко фыркнула. — Всё, разговор окончен. Вечером приеду. И Егор тоже будет. И без концертов.
Связь оборвалась.
Виктория застыла, слушая, как в подъезде хлопают двери и как сосед сверху опять двигает мебель, будто там каждую неделю перестановка века. Февраль в Подмосковье был грязный: на стекле разводы, на ботинках соль, в голове — одно и то же: “неужели правда суд?”
Дверь в кухню открылась. Егор вошёл молча, в спортивках, с телефоном в руке. На лице — привычная усталость, как будто он не живёт, а отбывает.
— Ты с мамой разговаривала? — спросил он, не глядя.
— Она мне угрожает судом, — Виктория повернулась к нему лицом. — Это нормально, Егор?
— Вик, ну не заводись… — Он потер переносицу. — Она просто переживает.
— Она переживает о чём? — Виктория чуть наклонилась вперёд. — О том, что деньги не у неё в тумбочке?
Егор вспыхнул, но быстро спрятал взгляд.
— Ты всё перекручиваешь. Мама хочет стабильности. Мы же реально можем купить квартиру. Нормальную. Не эту съёмную, где стены слышат, как люди чихают.
— Мы? — Виктория цепко посмотрела. — “Мы” — это кто?
— Мы с тобой, — Егор раздражённо поднял голову. — Мы семья.
— Тогда почему ты в январе взял кредит и не сказал мне? — слова вылетели сами. Она не планировала, но уже не могла остановиться.
Егор замер.
— Откуда ты…
— СМС-ки в твоём телефоне сами выпрыгивают. “Одобрено”, “платёж просрочен”, “штраф”. Ты думаешь, я слепая? — Виктория почувствовала, как у неё дрожит подбородок. — На что ты взял?
— На… дела, — он запнулся. — Надо было кое-что закрыть.
— Какие дела? — Виктория уже почти кричала. — Игры? Ставки? “Друзья попросили”? Или снова “маме нужно”?
— Не ори, — Егор резко подошёл ближе. — Ты всегда начинаешь, и всё превращается в базар.
— Базар — это когда тебя в лоб спрашивают. А ты молчишь и потом с мамой планируешь, как мои деньги “правильно распределить”. — Виктория ткнула пальцем в стол. — Ты мне скажи прямо: ты хочешь оформить квартиру на себя?
Егор выдохнул, как человек, который давно готовил признание, но всё равно боится.
— Да. — И быстро добавил: — Это логично. Я муж. Если на тебя — потом могут быть вопросы. И… если что, ты же понимаешь, ты импульсивная.
— Импульсивная? — Виктория засмеялась коротко, сухо. — То есть я — дурочка, а ты — стратег? С кредитом тайным — стратег?
— Ты не понимаешь. — Егор заговорил быстрее. — У нас был шанс. Я хотел… я думал, что если всё оформить на меня, то мама успокоится и перестанет тебя грызть. А ты начнёшь нормально жить.
— Нормально жить — это под её присмотром? — Виктория отступила на шаг. — Ты слышишь себя?
Егор открыл рот, но в коридоре уже звякнули ключи. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Людмила Константиновна — в пуховике, с пакетом апельсинов, как будто она не на разборки пришла, а на праздничный визит.
— Ну, здравствуйте, — сказала она сладко. — О, как пахнет… опять без мяса?
— Опять вы с проверкой, — Виктория сложила руки на груди. — Чего вы хотите?
— Я хочу, чтобы в семье было по уму. — Свекровь прошла на кухню, пакет поставила на стол, будто метку. — В феврале цены, сами знаете, не как раньше. Коммуналка — космос. А тут такие деньги пришли. Их надо вложить правильно. И без твоих эмоций.
— Без моих эмоций? — Виктория кивнула на Егора. — Он кредит взял тайно. Это тоже “без эмоций”?
Егор дёрнулся:
— Вик, не надо…
— Надо, — перебила Виктория. — Потому что вы оба мне тут рассказываете про “семью”, а по факту — загоняете в угол.
Людмила Константиновна прищурилась, как будто перед ней не невестка, а соседка по даче, которая неправильно поставила забор.
— Послушай, девочка. Я тебя по-хорошему предупреждаю. Не упирайся. Купите квартиру, оформите на Егора. Так принято. Так надёжно.
— “Так принято” у кого? — Виктория качнула головой. — У вас принято всё на сына оформлять и потом жену держать на крючке?
— Ой, какие слова пошли… — свекровь даже улыбнулась, но в улыбке было зло. — Ты что, нас обвиняешь?
— Я вас вижу. — Виктория ткнула пальцем в пакет. — Апельсины принесли — думаете, это вас делает заботливой?
— Ты рот свой придержи, — свекровь повысила голос. — Я тут сына одна подняла! А ты пришла — и давай командовать. Ты кто такая? Ты в этой квартире вообще никто, вы её снимаете!
— Вот и отлично, — Виктория резко вдохнула. — Значит, и командовать здесь никто не будет. Я завтра съезжаю.
Егор поднял руки, как человек, который пытается остановить драку:
— Вик, ну давай спокойно. Никто никого не выгоняет. Давай просто договоримся.
— Договоримся? — Виктория посмотрела на него так, как смотрят на чужого. — Ты уже договорился. С мамой. Без меня.
Свекровь сделала шаг ближе:
— Слушай, хватит театра. Ты думаешь, ты первая такая умная? Мы тебя по суду заставим. У Егора права есть.
— Какие права? — Виктория почти спокойно спросила. — На моё наследство?
— На имущество семьи, — свекровь сказала это уверенно. — Всё, что в браке — общее.
— Вы закон открывали хоть раз? — Виктория усмехнулась. — Или вы только телевизор открываете?
Егор вдруг резко ударил ладонью по столу:
— Хватит! — крикнул он. — Я устал! Я хочу нормальную жизнь! Я хочу квартиру! Я не хочу ютиться и слушать, как ты мне читаешь лекции!
— Ты хочешь нормальную жизнь за мой счёт, — Виктория сказала тихо, и от этого стало ещё страшнее. — И чтобы документ был на тебе. Чтоб потом, если что, я вышла в дверь с пакетом.
Свекровь мгновенно подхватила:
— Вот! Видишь, как она думает? Она уже планирует “если что”! Она не верит в семью!
— А вы верите? — Виктория повернулась к ней. — Вы верите, что жена должна молча отдать деньги, чтобы вас не нервировать?
— Жена должна уважать мужа, — отрезала свекровь. — И мать мужа тоже.
— Уважение не вымаливают угрозами, — Виктория взяла сумку, в которую заранее, как чувствовала, положила паспорт и бумаги по наследству. — Всё. Я пошла.
Егор шагнул к ней:
— Куда ты пойдёшь? Ночь почти.
— Февраль, — Виктория накинула куртку. — Ночь, снег, соль под ногами. Мне всё равно. Лишь бы не тут.
— Ты потом пожалеешь, — свекровь сказала в спину. — Мы всё равно добьёмся своего.
— Попробуйте, — Виктория обернулась на секунду. — Только потом не удивляйтесь, что я тоже умею.
Она вышла, хлопнув дверью так, что в подъезде отозвалось эхом. На улице ветер бил в лицо мокрой крошкой снега. Фонари светили жёлто и уныло. Виктория шла к метро и думала: “Вот и всё. Значит, война”.
Через неделю она сняла маленькую однушку у станции: мебель старая, обои местами отходят, зато тишина. Тишина — не ласка, а передышка.
Егор названивал каждый день.
— Вик, давай поговорим.
— Вик, мама не со зла.
— Вик, ты сама всё рушишь.
Она отвечала редко.
— Егор, ты взял кредит. Ты молчал. Ты решил, что мои деньги — ваш план. Я не вернусь.
— Но мы же… — он срывался на жалобу. — Мы же вместе начинали.
— Вместе мы только долги платили, — говорила она. — А мечты вы делили с мамой.
В конце февраля пришла повестка. Плотный конверт, сухие слова, официальные печати. Виктория прочитала и даже не сразу почувствовала злость — сначала было пусто. Потом накрыло.
— Ну здрасьте, — сказала она вслух в своей новой кухне, где чайник свистел как чужой. — Суд. Значит, вы всерьёз.
Телефон тут же зазвонил — будто по сценарию. “Людмила Константиновна”.
Виктория не взяла. Выключила звук. Посидела минуту. Потом набрала номер юриста, которого посоветовала коллега.
— Алло, — ответил мужской голос.
— Мне нужен человек, который не боится семейных войн, — сказала Виктория. — У меня против меня — муж и его мать. Они хотят забрать наследство.
— Понял, — спокойно ответил голос. — Приезжайте завтра. Документы возьмите все. И главное — не ведитесь на “мы же семья”.
Виктория усмехнулась.
— Да я уже поняла, что это слово у всех разное.
— Ты думаешь, ты победила? — Егор встретил её у входа в суд так, будто они не три года жили вместе, а три года дрались за одну лавочку во дворе.
— Я думаю, ты поздоровайся хотя бы, — Виктория поправила ворот пальто. — Или мама запретила?
Людмила Константиновна стояла рядом, губы тонкие, глаза колючие. В руках — папка, как у начальницы ЖЭКа.
— Мы здесь не для разговоров, — сказала она. — Мы здесь за справедливостью.
— Справедливость — это когда вы не лезете в чужое, — Виктория кивнула на папку. — Там что? Ваши “доказательства”?
— Ага, — Егор хмыкнул. — Мы тоже подготовились.
— Конечно, — Виктория посмотрела ему в глаза. — Ты же всегда “готовишься” тихо, за спиной.
Они прошли внутрь. В коридоре пахло мокрыми куртками, дешёвым кофе из автомата и нервами. Февраль добивал серостью: люди сидели на лавках, кто-то ругался по телефону, кто-то шептал молитвы.
Адвокат Виктории — невысокий, спокойный, в сером костюме — наклонился к ней:
— Сейчас они будут давить на эмоции. Не отвечайте им в зале. Только судье. Я всё скажу.
— Я постараюсь, — Виктория выдохнула. — Но они меня заводят.
— Их на это и наняли… сами себя наняли, — адвокат чуть улыбнулся. — Пошли.
В зале Егор сел рядом с матерью. Людмила Константиновна сразу заняла позу: руки сложены, лицо скорбное, будто она пришла не чужие деньги отжимать, а сына спасать из пожара.
Судья была женщина лет пятидесяти, усталая, строгая.
— Суть иска? — спросила она, листая бумаги.
Адвокат Егора поднялся.
— Уважаемый суд, — начал он, — истец считает, что наследство использовалось и планировалось использоваться в интересах семьи. Ответчица, действуя недобросовестно, препятствует…
— Ой, прям злодейка, — тихо сказала Виктория себе под нос.
Людмила Константиновна не выдержала, вставила:
— Она нас бросила! В феврале! На мороз! Сын мой страдает!
Судья подняла глаза:
— Вы кто?
— Я мать истца, — свекровь гордо выпрямилась. — Я свидетель.
— Вы пока не свидетель, — сухо сказала судья. — Сядьте.
Егор наклонился к Виктории через проход, прошептал:
— Вик, ну давай нормально. Ты же понимаешь, мы не враги. Мы просто хотим честно.
— Честно? — Виктория тоже наклонилась, тихо. — Тогда верни кредит, который взял тайно. И перестань играть в “мы не враги”, когда подал иск.
Егор побледнел. Мать его толкнула локтем, шепнула что-то резко, и он тут же выпрямился, как по команде.
Судья дала слово Виктории.
Адвокат поднялся, уверенно:
— Уважаемый суд, наследство, полученное по завещанию, не является совместным имуществом супругов. Ответчица оформила его на своё имя, что подтверждается нотариальными документами. Истец и его мать оказывали давление: требовали оформить жильё на истца, угрожали разбирательствами. Кроме того, у нас есть сведения о скрытом кредите истца и попытках использовать деньги ответчицы для закрытия долгов.
— Какие долги? — Егор вскочил. — Это… это не относится!
— Относится, — спокойно сказала судья. — Сядьте. Документально подтверждено?
— Да, — адвокат Виктории протянул бумаги. — Выписки, уведомления, переписка.
Людмила Константиновна вскочила уже сама:
— Это личное! Это вы в грязи копаетесь! Она шпионит за мужем!
— Она защищается, — судья подняла ладонь. — Не перебивайте.
Виктория вдруг почувствовала, как у неё внутри поднимается не паника, а злое спокойствие. И она сама попросила слово.
— Можно? — сказала она.
Судья кивнула.
— Я не хочу играть в святую, — начала Виктория. — Я обычная. Я работала, платила, тащила. Я не просила у них ничего. Но как только у меня появились деньги, они решили, что я обязана “вложить в семью”. При этом “вложить” — это отдать Егору, оформить на него. И жить под контролем его матери. Я отказалась. И вот мы здесь.
Егор вздохнул театрально:
— Ты всё драматизируешь…
— Егор, — Виктория повернулась к нему, и голос её стал жёстче, — ты врал мне про кредит. Ты молчал. Ты обсуждал со своей мамой, как взять моё наследство. И теперь ты стоишь и говоришь “честно”? Ты взрослый мужчина или у мамы на ниточке?
Людмила Константиновна побагровела:
— Да как ты смеешь!
— Смею, — Виктория не отводила глаз. — Потому что вы три года учили меня молчать. А я больше не буду.
Судья перелистнула документы, спросила:
— У истца есть правовые основания, кроме слов о “семье”?
Адвокат Егора замялся:
— Мы считаем, что… наследство планировалось…
— Планировалось — это не основание, — отрезала судья. — Решение будет оглашено.
Пока ждали, Людмила Константиновна наклонилась к Виктории и зашипела, стараясь, чтобы никто не слышал:
— Ты думаешь, ты самая умная? Ты потом одна останешься. Никому не нужна будешь. Деньги тебя не согреют.
Виктория посмотрела на неё спокойно.
— Меня не деньги согреют. Меня согреет то, что вы больше не сможете мной командовать.
Егор вдруг тихо сказал:
— Вик… ну… можно же по-человечески.
— По-человечески было до иска, — ответила она. — А сейчас — по закону.
Судья вернулась, зал встал. Виктория почувствовала, как у неё мокнут ладони.
— Суд постановил: в иске отказать, — прозвучало ровно. — Наследство является личным имуществом ответчицы.
И всё. Никаких фанфар. Просто слова, которые разом сняли с Виктории чужие руки.
Людмила Константиновна села, как будто её ударили.
— Это… это неправильно… — прошептала она.
Егор стоял, не двигаясь, и смотрел в пол.
В коридоре он догнал Викторию.
— Ты довольна? — спросил он хрипло. — Ты же могла… ну хотя бы часть. Я бы кредит закрыл. Мы бы начали нормально.
— Ты даже сейчас говоришь не “прости”, — Виктория остановилась. — Ты говоришь “часть”. “Кредит”. “мы бы”. Егор, ты меня не любил. Ты меня использовал. И мама твоя тебя учила.
— Не начинай про маму, — он сразу вспыхнул. — Она одна у меня!
— Ну так живи с ней, — Виктория пожала плечами. — Ты и так с ней жил. Только прописка была тут.
Он попытался схватить её за рукав:
— Вик, подожди…
Она выдернула руку.
— Не трогай.
Людмила Константиновна подскочила и вдруг выдала громко, на весь коридор:
— Да подавись ты своими деньгами! Ты ещё вспомнишь!
Виктория повернулась, подошла ближе — не для драки, а чтобы поставить точку.
— Я вспомню. — Голос у неё был ровный, но внутри всё пело от злости. — Вспомню, как вы в феврале пришли ко мне с апельсинами и угрозами. Вспомню, как вы учили меня быть удобной. И каждый раз, когда мне станет страшно, я буду помнить: я смогла выйти.
Она развернулась и ушла.
На следующий день — обычный будний, серый — Виктория подписала договор на квартиру. Небольшую, в пригороде, но с чистыми стенами и окнами, которые не смотрели в чужие кухни. В подъезде пахло свежей краской и мокрыми ковриками. Ей дали ключи — тяжёлые, настоящие.
Риелтор улыбалась:
— Поздравляю. Для первой своей — отличная. Тёплая. И дом нормальный.
— Спасибо, — Виктория сжала ключи так, будто боялась, что их отберут.
Она вошла в пустую квартиру, прошлась по комнатам. Тишина здесь была другой — не пустая, а рабочая, как перед началом жизни. Она открыла окно: воздух холодный, февральский, пах снегом и выхлопом с шоссе.
Телефон зазвонил. “Егор”.
Виктория смотрела на экран и вдруг поняла: никакой злости уже нет. Только усталость и ясность.
Она ответила.
— Ну? — сказала она.
— Вик… — Егор заговорил тихо, будто рядом кто-то стоял. — Мама сказала… что ты ещё пожалеешь. Но я… я хотел спросить… ты правда всё? Совсем?
Виктория опёрлась плечом о стену, закрыла глаза на секунду.
— Егор, ты помнишь, как ты утром собирал чемодан и туда мои вещи сунул? — спросила она. — Ты тогда решил, что я поеду туда, куда скажут. И вот это было “совсем”.
— Я… — он замялся. — Я не так хотел.
— Ты всегда “не так хотел”, — Виктория тихо усмехнулась. — Но делал именно так, как маме удобно.
В трубке стало слышно, как кто-то рядом говорит — раздражённо, командно. Людмила Константиновна, конечно.
— Вик, — Егор торопливо сказал, — если ты… ну… если ты всё равно не вернёшься… может, ты хотя бы…
— Нет, — перебила Виктория. — Ни “хотя бы”, ни “чуть-чуть”, ни “по-человечески”. Всё. Ты выбрал сторону. Живи с этим.
— Ты жестокая, — выдохнул он.
— Я живая, — ответила она. — Это разные вещи.
Она отключила звонок. Посмотрела на пустую комнату, на голую лампочку под потолком, на следы от старых шкафов на полу.
— Всё, — сказала Виктория вслух, будто кому-то важному. — Кончилось.
И впервые за долгое время не засмеялась, не заплакала — просто выдохнула так, будто вышла из воды и наконец вдохнула воздух.
Конец.