– Я дал ей жизнь, – сказал он тихо. – И забыл. А она...
– А она – нет.
***
Яблоню посадил мой муж, – сказала она отвернувшись от окна. – Сергей, когда мы только переехали. Саженец привёз откуда-то из-под Пушкина, от знакомых. Сам яму копал, сам сажал. Я ещё смеялась – зачем тебе яблоня во дворе, кто ж яблоки есть-то будет? А он говорил: дети будут есть. И внуки.
Зинаида Марковна замолчала. Смотрела в окно, и Вера видела, как дрожит её подбородок.
– Дети выросли и разъехались. Внуки в Москве, раз в год приезжают. А яблоня всё росла. Каждую осень я варенье варила – яблочное, с корицей. Серёжа любил.
– Когда её спилили? – тихо спросила Вера.
– Три года назад. Она болеть начала, сохнуть. Сосед сказал – всё, отжила своё. Пришлось убрать.
Три года. Вера вздрогнула. Три года назад начались сны.
– А раньше... – она запнулась, не зная, как спросить. – Раньше здесь бывали другие люди? Ну, в смысле... гости? Дети?
Зинаида Марковна пожала плечами.
– Да мало ли кто бывал. Двор проходной был, соседи заглядывали. Серёжа общительный был, всех привечал.
Она вдруг улыбнулась – светло, как будто вспомнила что-то хорошее.
– Помню, один раз к соседям родственники приехали. С мальчонкой маленьким, лет пяти. Андрюшкой звали, кажется. Серёжа как раз яблоню сажал, а мальчишка прибежал смотреть. Серёжа ему и говорит: хочешь помочь? Тот аж засиял весь. Землю лопаткой ковырял, поливал потом из лейки. Серьёзный такой был, деловитый. Серёжа всё смеялся – вот, говорит, помощник растёт.
Вера слушала, и что-то внутри неё сжималось. Андрюшка. Маленький мальчик, который помогал сажать яблоню. Тридцать лет назад.
– А что с ним стало? С этим мальчиком?
– Да кто ж его знает, – Зинаида Марковна развела руками. – Они погостили с неделю и уехали. Больше не виделись. Соседи те давно переехали, связь потерялась.
Вера допила остывший чай. В голове было пусто и гулко, как в колоколе.
– Спасибо вам, – сказала она, поднимаясь. – За чай. За рассказ.
– Да не за что. Заходите ещё, если что.
Зинаида Марковна проводила её до двери. На пороге Вера обернулась.
– А вы... вы не знаете, как его фамилия? Того мальчика?
Зинаида Марковна покачала головой.
– Нет, милая. Столько лет прошло. Да и зачем вам?
Вера не ответила. Она и сама не знала – зачем.
***
Она вышла во двор и остановилась.
Солнце уже садилось. Тени от домов легли на асфальт длинными полосами, и двор выглядел иначе – мягче, теплее. Почти как во сне.
Вера медленно подошла к скамейке и села.
Пень от яблони темнел рядом – серый, потрескавшийся. Она попыталась представить, как здесь было раньше. Молодое дерево с тонким стволом. Мужчина с лопатой. И маленький мальчик, который поливает саженец из лейки и не знает, что через тридцать лет эта яблоня будет сниться незнакомой женщине.
Андрюшка.
Вера закрыла глаза. Где он сейчас, этот мальчик? Ему должно быть около тридцати пяти. Может, женат, может, дети есть. Живёт где-нибудь своей жизнью и давно забыл про двор на Петроградской, про яблоню, про ту неделю в чужом городе.
А она сидит здесь и ждёт. Как во сне. Только наяву никто не придёт из-за угла дома. Никто не протянет руку.
Вера открыла глаза и посмотрела на небо. Оно розовело, готовясь к закату.
Она не знала, сколько просидела так. Минуту, десять, полчаса. Двор постепенно пустел, зажигались окна в домах. Где-то хлопнула дверь, залаяла собака.
Обычный ленинградский вечер. Обычный двор. И она – обычная женщина, которая приехала искать разгадку сна и нашла только новые вопросы.
Андрюшка.
Имя крутилось в голове, как заевшая пластинка. Маленький мальчик с лейкой. Серьёзный и деловитый.
***
Андрей проснулся рывком, как от толчка.
Сердце колотилось где-то в горле. Он лежал, глядя в потолок, и пытался удержать ускользающий сон. Двор. Опять этот двор. Кирпичная стена с трещиной, калитка, скамейка под деревом.
И женщина.
Он впервые увидел её сегодня. Раньше двор был пустым – Андрей заходил через арку. Шёл по дорожке. И с каждым разом продвигался чуть дальше. Будто что-то тянуло его вглубь, к центру двора, туда, где росло дерево.
А сегодня он дошёл до скамейки – и увидел её.
Женщина сидела лицом к нему. Светлые волосы, прямая спина, руки на коленях. Она ждала кого-то – Андрей чувствовал это так ясно, как будто она сама ему сказала. Ждала и не оборачивалась.
Он хотел подойти ближе, хотел увидеть её лицо – но проснулся.
Андрей сел на кровати и потёр глаза. За окном было серое ленинградское утро, суббота. Можно было никуда не торопиться.
Три года. Три года ему снился этот чёртов двор.
Первый сон – смутный, обрывочный. Он и не запомнил бы, если бы сон не повторился через неделю. Потом ещё раз. И ещё. Сначала – только ощущения. Двор, хотя он видел лишь размытые контуры. Запах – сладковатый, фруктовый. И присутствие. Кто-то был там и ждал.
Со временем сон становился яснее. Проступили стены, окна, калитка. Потом яблоня – раскидистая, с ветвями, похожими на руки. Под ней – скамейка. Зелёная, с облупившейся краской.
А потом – она.
Сначала только намёк. Движение на краю зрения. Запах – яблоки и что-то тёплое, женское. Потом силуэт. Она сидела на скамейке и ждала.
Андрей встал, прошлёпал босиком на кухню, поставил чайник. Квартира была маленькая, однокомнатная, на Васильевском острове. Он жил здесь с тех пор, как получил распределение после института.
Инженер-технолог на Балтийском заводе. Неплохая должность для тридцати пяти лет. Квартира, работа, друзья. Всё как у людей.
Только вот сны.
Чайник засвистел, и Андрей машинально налил кипяток в чашку. Заварка, сахар, ложка. Привычные движения, а в голове – всё тот же двор. Кирпичная стена. Мозаика с птицей. Скамейка.
И женщина, которая ждёт.
Кого она ждёт? Его? Почему он так уверен, что именно его?
Андрей отхлебнул горячий чай и поморщился. Слишком крепкий получился. Как он сам – слишком крепко зацепился за этот сон, слишком много думает о нём.
Нужно отвлечься. Сегодня суббота, он обещал заехать к родителям. Мать будет кормить пирогами, отец – расспрашивать про работу. Обычный семейный вечер.
Может, это поможет выбросить сон из головы.
***
Родители жили на Гражданке, в хрущёвке. Пятый этаж без лифта, две комнаты, кухня шесть метров. Андрей вырос здесь – и сбежал, как только смог. Не от родителей – от тесноты, от коммунального быта, от ощущения, что стены давят.
– Андрюша! – Она открыла дверь и сразу потянула его в объятия. – Худой какой. Не кормят тебя там, что ли?
– Мам, меня везде кормят, – улыбнулся Андрей. – Я просто такой.
– Такой-сякой. Проходи, пироги стынут.
Квартира пахла тестом и жареным луком. Отец сидел в кресле с газетой, но при виде сына поднялся, пожал руку.
– Ну, как дела на заводе?
– Нормально. Новый заказ получили, до конца года работы хватит.
– Это хорошо. Это правильно.
Они прошли на кухню, и мать начала накрывать на стол. Пироги с капустой, пироги с мясом, чай в пузатом чайнике. Андрей смотрел на её хлопоты и чувствовал, как отпускает напряжение. Здесь было спокойно. Здесь не было снов.
– Ты чего такой? – Мать села напротив, внимательно глядя на него. – Случилось что?
– Нет, мам. Всё нормально.
– Нормально, – передразнила она. – Я же вижу. Круги под глазами, дёрганый весь. Не спишь, что ли?
Андрей хотел отмахнуться, сказать что-нибудь про работу и усталость. Но вместо этого вдруг сказал:
– Сон снится. Один и тот же. Уже три года.
Мать замерла с чайником в руке.
– Сон?
– Да. Один и тот же двор. Каждую ночь. Раньше редко, а теперь – постоянно.
– Какой двор?
Андрей пожал плечами.
И он рассказал. Не всё – не про женщину. Только про двор. Про кирпичные стены, которые сначала были размытыми, а потом проступили чётко. Про мозаику на стене – синюю птицу. Про калитку, окна, скамейку. И про яблоню – раскидистую, с ветвями, похожими на руки.
Мать слушала молча. А потом замерла.
– Синяя птица? И яблоня?
– Да. Старая, большая.
Мать смотрела на него странно. Как будто увидела что-то, чего он сам не замечал.
– Андрюша, – сказала она тихо, – ты не помнишь?
***
Она ушла в комнату и долго рылась в шкафу.
Андрей сидел на кухне, допивал остывший чай. Слышал, как мать двигает коробки, что-то бормочет себе под нос. Отец продолжал храпеть – его ничем нельзя было разбудить после обеда.
Мать вернулась с папкой – старой, картонной, перевязанной тесёмкой. Положила на стол, развязала.
Детские рисунки. Андрей узнал свою руку – неуверенные линии, яркие краски. Солнышко с лучами-палками. Дом с треугольной крышей и трубой. Кошка – четыре ноги, треугольные уши, хвост крючком.
И один рисунок – другой.
Кирпичная стена. Кирпичи нарисованы старательно, ряд за рядом. Наверху – птица. Синяя, с расправленными крыльями. А рядом – тоненькое деревце. Даже не деревце – прутик. Три листочка на макушке.
– Это что? – спросил Андрей, хотя уже знал ответ.
– Это ты нарисовал. В пять лет.
Он взял рисунок. Бумага пожелтела, края обтрепались. Тридцать лет этот листок лежал в папке, и он о нём не знал.
Мать села напротив.
– Ты не помнишь. Конечно, не помнишь – тебе было пять. Мы ездили к родственникам отца. Дальним – троюродная тётка, что ли. Они жили на Петроградской стороне, в старом доме. С двором, с коммуналками.
Андрей смотрел на рисунок. На синюю птицу. На прутик с тремя листочками.
– Во дворе сажали яблоню, – продолжала мать. – Взамен старой, которая засохла. И кто-то предложил – пусть мальчик посадит. Хорошая примета, когда ребёнок сажает дерево.
Что-то шевельнулось на краю памяти. Далёкое, почти неразличимое.
– Ты держал саженец, пока взрослые засыпали землю. Потом поливал из лейки – маленькой, детской. Очень серьёзно поливал, очень старательно. А потом всю дорогу домой рассказывал, что посадил дерево. Что оно вырастет большое-большое. Что у него будут ветки, как руки.
Ветви, похожие на руки. Он говорил это – в пять лет. И потом видел во сне – тридцать лет спустя.
– Я не помню, – сказал Андрей.
– Ты нарисовал это на следующий день. Стену с птицей и свой саженец. А потом забыл. Дети быстро забывают.
Он смотрел на рисунок. Тоненький прутик превратился в яблоню – раскидистую, с узловатыми ветвями, которые царапали небо. Он посадил её.
Дал ей жизнь.
И забыл.
А яблоня – помнила?
***
– Где это было? – спросил он. – Адрес помните?
Мать посмотрела на отца.
– Где-то на Петроградской, – сказал отец, откладывая газету. – Большой проспект, кажется. Дом не помню. Шестнадцатый? Или восемнадцатый? Давно было, Андрюха.
– Петроградская, – повторил Андрей.
Он встал, держа рисунок в руках. Смотрел на него и видел – видел так ясно, будто это было вчера. Двор. Мужчина с лопатой. Тоненький саженец в яме, который нужно придержать, пока взрослый засыпает корни землёй.
И лейка. Тяжёлая, зелёная, полная воды. Он поливал – серьёзно, старательно, чувствуя себя важным и нужным.
Андрей положил рисунок на стол. Руки дрожали.
Три года ему снился этот двор. Три года он не мог понять – почему. А ответ лежал в материнской папке, среди старых открыток и детских поделок.
Он был там. Он сажал это дерево. Ему было пять лет, и он всё забыл – но память осталась где-то глубоко, в той части мозга, которая не забывает ничего. И теперь она стучалась в сны, требовала внимания, тянула его обратно.
Но почему именно сейчас? Почему три года назад?
И кто эта женщина на скамейке?
– Мне нужно туда съездить, – сказал Андрей.
Мать смотрела на него с тревогой.
– Зачем?
– Не знаю. Но нужно.
Рисунок он взял с собой. Аккуратно сложил и убрал во внутренний карман пиджака. Мать порывалась что-то сказать, но отец положил руку ей на плечо. И она промолчала.
– Поезжай, – сказал отец. – Только потом расскажи, что нашёл.
Андрей кивнул. Он уже был мыслями там – на Петроградской, в старом дворе, у скамейки под яблоней.
Если яблоня ещё жива.
Если двор ещё существует.
Если женщина, которую он видел во сне, – не просто игра воображения.
Он вышел из квартиры родителей и быстро зашагал к остановке. Трамвай до Петроградской ходил с Гражданки – долго, через полгорода, но Андрей не хотел ждать. Не мог ждать.
Что-то тянуло его туда. Что-то, чему он не мог найти название.
Или кто-то.
***
Трамвай тащился медленно, останавливаясь на каждом углу.
Андрей стоял у окна и смотрел на проплывающие дома. Невский, потом Троицкий мост, потом Петроградская сторона. Город менялся за стеклом – от парадного центра к тихим улочкам с облупившейся штукатуркой.
Рисунок лежал в кармане пиджака. Андрей чувствовал его – тонкий прямоугольник бумаги, свёрнутый вчетверо. Тридцать лет этот листок ждал своего часа. Тридцать лет синяя птица и тоненький прутик с тремя листочками лежали в материнской папке, пока он жил свою жизнь, женился, разводился, строил карьеру.
Развод.
Три года назад Марина собрала вещи и ушла. Без скандала, без слёз – просто сказала, что больше не может. Что он рядом, но его нет. Что она устала разговаривать со стеной.
Андрей не спорил. Он знал, что она права. Что-то в нём закрылось задолго до развода – может, ещё в детстве, может, позже. Он не умел быть близким. Не умел пускать людей внутрь.
И вот тогда начались сны.
Сначала он думал – это из-за стресса. Развод, пустая квартира, бессонница. Мозг выдаёт странные картинки, ничего особенного. Но сны не прекращались. Наоборот – становились чётче, настойчивее. Двор проступал из тумана, как фотография в проявителе. И каждый раз Андрей чувствовал: там кто-то ждёт.
Теперь он знал – кто.
Женщина на скамейке. Светлые волосы, прямая спина. Она сидела лицом к нему, но лица он не мог разглядеть – как будто смотрел сквозь матовое стекло. Только силуэт, только ощущение.
Она ждала его. Он был уверен.
Трамвай дёрнулся и остановился. Большой проспект.
Андрей вышел.
***
Он шёл по улице и считал номера домов. Двенадцатый. Четырнадцатый. Шестнадцатый.
Арка.
Андрей остановился перед ней. Сердце стучало так громко, что казалось – прохожие слышат. Обычная арка, обычный двор. Тысячи таких в Ленинграде.
Но это был тот самый.
Он знал ещё до того, как вошёл. Знал по запаху – сырой камень, прелые листья и что-то ещё, неуловимое. По ощущению – как будто воздух стал плотнее, гуще. По тому, как сжалось что-то в груди.
Андрей шагнул под арку.
Двор открылся перед ним – и мир качнулся.
Это было похоже на дежавю, только сильнее. Намного сильнее. Реальность и сон наложились друг на друга, как два слайда в проекторе. Он видел двор – настоящий, вечерний, с длинными тенями от домов. И одновременно видел его другим – залитым странным светом, который бывает только во сне.
Кирпичная стена. Трещина в форме молнии. Мозаика наверху – синяя птица с расправленными крыльями. Он нарисовал её тридцать лет назад, неуверенной детской рукой. А теперь стоял перед ней – взрослый, растерянный, с дрожащими руками.
Окна. Он знал, что их семь – и их было семь. Знал, что на втором этаже должна быть герань – и она была, красная, в глиняном горшке.
Скамейка. Зелёная краска облупилась, обнажив серое дерево. Точно такая, как во сне.
И женщина.
Андрей замер.
Она сидела на скамейке – лицом к арке, спиной к тому месту, где когда-то росла яблоня. Светлые волосы, прямая спина, руки на коленях. Точно так, как он видел во сне. Точно так.
Только теперь это было наяву.
Рядом со скамейкой темнел пень – широкий, потрескавшийся. Яблони больше не было. Той самой яблони, которую он посадил тридцать лет назад.
Андрей стоял и не мог сдвинуться с места.
Это она. Женщина из сна. Она существует. Она реальна. Она сидит в десяти метрах от него и не знает, что он здесь.
Или знает?
Что-то сместилось в воздухе. Женщина чуть повернула голову, как будто прислушиваясь. Как будто почувствовала.
И Андрей пошёл.
Он не думал – ноги сами несли его через двор. Мимо стены с птицей, мимо окон с геранью. К скамейке. К ней.
С каждым шагом реальность и сон сливались всё сильнее. Он шёл по асфальту – и по траве из сна. Видел вечернее небо – и странный свет, который не отбрасывал теней. Слышал шум города – и тишину, звенящую, как натянутая струна.
Она смотрела на него. Сидела неподвижно, как во сне. Ждала.
Андрей подошёл к скамейке. Остановился.
У неё было усталое лицо. Не красивое и не некрасивое – обычное. Приятное. Глаза серые. Губы чуть приоткрыты, как будто она хотела что-то сказать, но забыла слова.
Она не сводила с него глаз. Андрей видел, как расширяются её зрачки. Видел, как она бледнеет. Видел, как её руки вцепляются в край скамейки.
Она его узнала.
Не лицо – она никогда не видела его лица. Но что-то другое. Силуэт. Ощущение. То же самое, что он чувствовал, глядя на неё.
Андрей протянул руку.
– Андрей, – сказал он.
Голос прозвучал хрипло, незнакомо. Он откашлялся.
– Меня зовут Андрей.
Женщина смотрела на его руку. Потом подняла глаза.
– Вера, – сказала она тихо. – Я Вера.
И взяла его за руку.
***
Они сидели на скамейке рядом.
Вечер густел, зажигались окна в домах. Где-то хлопнула дверь, проехала машина. Обычные звуки обычного города.
А они сидели и молчали.
Андрей не знал, с чего начать. Всё, что он мог сказать, звучало безумием. Мне снился этот двор три года. Я видел вас во сне. Я посадил эту яблоню, когда мне было пять лет.
Но она заговорила первая.
– Вы его видите? – Вера кивнула на пень. – Здесь была яблоня. Большая, раскидистая. С ветвями, похожими на...
– На руки, – закончил Андрей. – Похожими на руки.
Она резко повернулась к нему.
– Откуда вы знаете?
– Я её посадил. Тридцать лет назад. Мне было пять.
Вера смотрела на него – долго, не мигая.
– Андрюшка, – сказала она наконец. – Зинаида Марковна говорила про мальчика. Андрюшку.
– Зинаида Марковна?
– Женщина из этого дома. Она рассказала про яблоню. Что её муж посадил, а мальчик помогал.
Андрей кивнул. В горле стоял ком.
– Я держал саженец, пока взрослые засыпали землю. Потом поливал из лейки. Зелёной, детской. Очень старался.
– И забыли.
– И забыл. На тридцать лет. А потом начались сны.
Вера отвернулась, глядя на пень.
– Три года назад, – сказала она. – Сны начались три года назад.
– Да.
– У меня тоже.
Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок.
– Тоже три года?
– Да. Этот двор. Эта скамейка. Я сидела и ждала. Знала, что кто-то придёт.
– Я приходил, – сказал Андрей. – Каждый раз заходил чуть дальше. Сначала только арка, потом двор, потом скамейка. А сегодня... сегодня увидел вас.
Вера повернулась к нему.
– Сегодня ночью?
– Да.
– Я тоже. Сегодня ночью впервые увидела... силуэт. Мужчина в светлой рубашке. Вышел из-за угла. Я хотела встать, пойти навстречу, но...
– Но проснулись.
– Да.
Они замолчали.
Где-то наверху открылось окно, женский голос позвал кого-то ужинать. Залаяла собака.
– Три года назад, – медленно сказал Андрей, – я развёлся.
Вера вздрогнула.
– Я тоже, – сказала она. – Три года назад.
Он посмотрел на неё. Она смотрела на пень.
– И три года назад, – продолжила она, – спилили яблоню. Зинаида Марковна сказала – она начала болеть, сохнуть. Пришлось убрать.
Андрей молчал. В голове складывалась картинка – странная, невозможная, но единственно верная.
Три года назад яблоня умерла.
Три года назад они оба развелись – он и эта женщина, Вера.
Три года назад начались сны.
– Я дал ей жизнь, – сказал он тихо. – И забыл. А она...
– А она – нет.
Вера повернулась к нему. В её глазах блестело что-то – не слёзы, но близко.
– Тридцать лет она росла здесь. Тридцать лет помнила мальчика с лейкой. А потом умерла – и...
– И начала сводить нас, – закончил Андрей.
Это звучало безумием. Но они оба знали – это правда.
Яблоня помнила. Яблоня ждала. Яблоня искала его – тридцать лет, пока была жива. А когда умерла – нашла другой способ.
Через сны. Через женщину, которая приходила в этот двор.
Через Веру.
– Почему я? – спросила она. – Я никогда здесь не была. Не знала этот двор.
– Не знаю, – честно сказал Андрей. – Может, потому что вы... были готовы. Открыты. Может, потому что искали что-то.
– Или кого-то.
Он кивнул.
– Или кого-то.
Они снова замолчали.
Темнело. Фонарь над аркой загорелся, бросив на двор жёлтый круг света. Пень от яблони остался в тени – тёмный, неподвижный, молчаливый.
– И что теперь? – спросила Вера.
Андрей не знал. Он смотрел на пень – на то, что осталось от его яблони, от его детства, от того далёкого дня, когда пятилетний мальчик поливал саженец из зелёной лейки и чувствовал себя самым важным человеком на свете.
Яблоня выполнила своё обещание. Выросла большая-большая, с ветвями, как руки. И нашла его – даже после смерти.
А теперь?
– Теперь, – сказал он медленно, – мы познакомились.
Вера слабо улыбнулась.
– Познакомились.
– Меня зовут Андрей. Мне тридцать пять. Инженер-технолог. Разведён. Три года видел один и тот же сон.
– Вера. Тридцать. Инженер-конструктор. Разведена. Три года видела один и тот же сон.
Они посмотрели друг на друга – и вдруг оба рассмеялись. Тихо, нервно, как смеются люди, которые пережили что-то странное и не знают, как с этим быть.
– Может, – сказала Вера, – может, выпьем чаю? Здесь рядом есть... наверное, есть какое-нибудь кафе.
– Или просто погуляем, – предложил Андрей. – Я не был в этом районе тридцать лет. Хочу посмотреть.
– Хорошо.
Они встали со скамейки.
Андрей в последний раз посмотрел на пень. Положил ладонь на шершавую поверхность – холодную, влажную от вечерней росы.
«Спасибо», – подумал он. Или сказал вслух – сам не понял.
Вера ждала его у арки.
Он подошёл к ней, и они вместе вышли из двора – туда, где горели фонари, шумел Большой проспект и начиналась обычная жизнь.
Только теперь она была не такой одинокой.
***
Много позже, когда они сидели в маленьком кафе на углу и пили чай с баранками, Вера сказала:
– Знаете, есть такое выражение – «сон в руку».
– Когда сон сбывается?
– Да. Когда снится что-то – и потом происходит наяву.
Андрей отпил чай. Горячий, крепкий, с лимоном.
– Думаете, это оно?
Вера пожала плечами.
– Не знаю. Но вы протянули мне руку. Как во сне. И я её взяла.
Он посмотрел на свою ладонь. Обычная ладонь, ничего особенного.
– Сон в руку, – повторил он.
За окном темнел ленинградский вечер. Где-то там, в нескольких кварталах отсюда, стоял старый двор с пнём от яблони. Пустая скамейка. Синяя птица на стене.
И два человека, которые больше не были чужими.
– Можно на «ты»? – спросил Андрей.
Вера улыбнулась.
– Можно.
– Тогда – ещё чаю?
– Да. И, пожалуй, ещё баранок.
За окном начинал накрапывать дождь. Первый осенний дождь – мелкий, тёплый, пахнущий прелой листвой и чем-то ещё.
Яблоками.
Конец
***
Подпишитесь, если понравилось!❤️