— Мельхиор. Рублей сто дам, как за лом. И то — только из уважения к вашим красивым глазам.
Оценщик в скучном окошке «Скупки» даже лупу брать не стал. Он просто взвесил тяжелую, потемневшую от времени ложку на ладони и, не глядя на меня, бросил эту фразу.
Цена фамильной гордости
Я стояла, чувствуя, как краска заливает шею.
— Вы ошибаетесь. Это серебро девятнадцатого века. Фамильное. Свекровь говорила, что её прадед...
— Девушка, — перебил он, с лязгом бросая ложку на весы.
— Видите клеймо? «Ц. 1р. 20к.». Это советский ширпотреб семидесятых годов. С напылением. Вам деньги нужны или лекцию про сплавы прочитать?
Я забрала ложку. Металл холодил пальцы, но мне казалось, что я держу в руках раскаленный уголь. Вся «аристократическая» легенда Элеоноры Павловны рассыпалась в пыль прямо здесь, в душном подвальчике.
Сто рублей. Ровно столько стоила её история.
Звонок в полночь
Все началось три дня назад. Ровно через неделю после нашей свадьбы мы с Игорем только-только распаковали чемоданы в новой трёшке.
Было около полуночи. Игорь сидел на кухне без света и смотрел на темный экран телефона.
— Что случилось? — я обняла его со спины, но он дернулся. Резко, как от удара.
— Маме звонят, — глухо сказал он.
— Кто? Кавалеры? — попыталась я пошутить. Элеонора Павловна, дама видная, всегда любила намекнуть на свои связи в высшем обществе.
— Из банка, Кать. И приставы.
Игорь повернулся, и я впервые увидела в его глазах настоящий испуг.
— Она не платит по счетам уже полгода. Вообще ни за что. Квартиру могут выставить на торги.
Я села на табурет. В голове не укладывалось. Элеонора Павловна? Женщина, которая на нашей свадьбе громче всех кричала «Горько!», поправляя жемчужное ожерелье?
Женщина, которая называла моих родителей — фермеров с тридцатилетним стажем «милыми пейзанами» и морщила нос от запаха домашней колбасы?
— Какая квартира? У неё же «сталинка» в центре! Там ремонт один стоит как наша квартира...
— Ремонт она делала в долг, — Игорь закрыл лицо руками.
— Машину купила в кредит. Свадьбу нам... точнее, свою часть банкета, она тоже оплатила с кредитки. Там яма, Кать. Миллионы.
Мы просидели до утра. Денег у нас не было — все ушло на первую обстановку и скромное путешествие. У меня оставалась только одна мысль: фамильное серебро. Та самая ложка, которую Элеонора Павловна торжественно вручила мне на свадьбе.
«В нашем роду принято передавать ценности старшей невестке. Береги, это история».
Я думала, эта ложка спасет нас хотя бы на первый месяц платежей. А она оказалась пустышкой.
Правда без одежды
К дому свекрови я подъехала с тяжелым сердцем. Высокие потолки, лепнина в подъезде, консьержка (которая теперь смотрела на меня с подозрением) — всё это казалось декорацией в дешевом театре.
Дверь Элеонора Павловна открыла не сразу.
Она была в своем любимом шелковом халате в пол, но без макияжа. И без привычной укладки. Сразу стала видна седина у корней и глубокие морщины вокруг рта, которые она обычно прятала под слоем дорогого тонального крема.
— Катенька? — она попыталась улыбнуться, но губы дрожали.
— А я не ждала. У меня... мигрень. Вчерашний раут затянулся.
В квартире пахло не французскими духами, как обычно, а чем-то затхлым. Старой бумагой и пылью.
Я прошла на кухню. На мраморной столешнице стояла одна-единственная кастрюля. Я машинально подняла крышку.
Пустая гречка. На воде.
В холодильнике (том самом, двухдверном, который умеет делать лед) сиротливо лежала половинка лимона и пачка масла.
— Элеонора Павловна, — тихо сказала я, доставая из сумки злополучную ложку.
— Зачем?
Она увидела металл в моих руках и все поняла. Плечи её, всегда такие прямые, вдруг опустились. Она как-то сразу сдулась. Спесь слетела, оставив на стуле обычную испуганную женщину.
— Ты носила её в скупку? — спросила она шепотом.
— Да. Сказали — мельхиор.
Элеонора Павловна отвернулась к окну.
— Я знаю, — глухо произнесла она.
— Прадед был простым счетоводом. Но мне так хотелось...
Она резко повернулась, и в глазах блеснули злые слезы.
— Мне хотелось, чтобы Игорь гордился! Чтобы он не чувствовал себя бедным родственником рядом с твоим отцом! У твоего папы — поля, трактора, склады. Он — хозяин. А я кто? Библиотекарь на пенсии?
Она сорвалась на крик:
— Да, я набрала долгов! Я хотела, чтобы на свадьбе были живые цветы, а не этот ваш сельский веник! Чтобы машина была представительского класса! Чтобы вы думали, что я — ровня! Я надеялась перекрыть новыми картами, выкрутиться... А они...
Она кивнула на телефон, лежащий экраном вниз.
— Звонят и звонят. Хотят прийти с описью.
Я смотрела на неё и не знала, что чувствую. Жалость? Да. Но больше — досаду. Взрослая женщина устроила финансовую яму только ради того, чтобы пустить пыль в глаза моему отцу.
— Сколько точно? — спросила я.
Она назвала сумму.
У меня похолодело внутри. Если продать нашу с Игорем квартиру — не хватит. Если продать её «сталинку» — она останется на улице.
— И что вы собираетесь делать?
— Не знаю, — она закрыла лицо руками. Пальцы были давно не ухожены.
— Я надеялась... может, Иван Кузьмич поможет? У него же сезон был хороший.
Меня передернуло. Она не любила моего отца. Называла его «мужланом» за то, что он громко смеется и носит простые рубашки. А теперь хотела, чтобы он спас её.
Ультиматум
Я вышла в коридор. Рука сама потянулась к телефону. Игорь на работе, он сейчас ничем не поможет — только еще больше поседеет. Решать надо было мне.
Я набрала номер.
— Да, дочка! — голос отца прогремел в трубке так, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха.
— Как вы там? Борщ варишь или все по ресторанам шастаете?
Я глубоко вздохнула.
— Пап, тут такое дело. Не до ресторанов. Присядь, если стоишь.
Я рассказала всё. Без прикрас. Про ложку за сто рублей, про пустую гречку, про долги и шанс выселения.
На том конце провода повисла тишина. Отец молчал долго. Я слышала только, как он тяжело дышит.
— Вижу, аристократка наша банкрот, — сказал он. Без злорадства, очень серьезно.
— А я ведь догадывался. Видел, как она на свадьбе икру ложками ела. Будто в последний раз. Глаза у неё были... голодные.
— Пап, ей жить негде будет через неделю.
— Поможем, — отрезал отец.
— Не чужие люди. Игорь — парень хороший, не виноват, что мать с голубями. Денег дам. Но у меня условие.
Я замерла. Отец был щедрым, но деньги считать умел лучше любого банкира.
— Какое условие?
— Пусть продает машину. Кроссовер этот белый. На кой он ей? В булочную ездить? И шубы свои пусть несет сдавать, раз ложки не берут. Я закрою основной долг, чтобы квартиру не отняли. Но шиковать за мой счет она не будет. Передай ей: помощь будет, но понты закончились. Сегодня же.
Я вернулась на кухню. Элеонора Павловна сидела всё в той же позе, глядя на остывающую гречку.
— Я поговорила с папой, — сказала я.
Она встрепенулась, в глазах мелькнула надежда.
— Он даст денег?
— Даст. Но есть условие.
— Условие? — брови Элеоноры Павловны поползли вверх.
На секунду к ней вернулось прежнее надменное выражение.
— Какое ещё условие? Мы же родственники! Неужели Иван Кузьмич не понимает, что это временные трудности с ликвидностью?
— Он всё понимает, — я села, глядя ей прямо в глаза.
— Он закроет долг перед банком. Квартиру не тронут. Но вы должны продать машину. И закрыть остаток сами.
В кухне стало так тихо, что я услышала тиканье дорогих настенных часов.
— Продать машину? — переспросила она так, словно я предложила ей продать что-то из себя.
— Мой внедорожник? Но как я буду... в общество? На метро? Катя, ты понимаешь, что говоришь? Там же... люди!
— А в автобусе не люди? — вырвалось у меня.
— Элеонора Павловна, у вас долгов на три таких машины. Вы либо продаете её и живете в своей квартире, либо через месяц заберут и то, и другое. И ложку вашу мельхиоровую в придачу.
Запах простоты
Она вспыхнула. Лицо пошло пятнами.
— Ты... Ты жестокая! Как твой отец. Вы просто хотите меня унизить! Увидели, что я оступилась, и рады топтать!
Она вскочила, нервно запахивая халат.
— Я не сяду в общественный транспорт! Там пахнет... народом!
Мне стало смешно. Горько и смешно.
— А вы кто? Графиня в изгнании? У вас в холодильнике пусто, а вы о запахах рассуждаете. Выбирайте. Деньги у папы. Или звоните в службу взыскания сами.
Я встала и пошла к выходу. У самой двери услышала тихий, надломленный голос:
— Постойте.
Сделка
Сделка по продаже машины прошла быстро. Отец приехал сам. Он не стал читать морали, не стал смеяться. Просто положил на кухонный стол толстую пачку денег, перетянутую аптечной резинкой.
— Здесь хватит, чтобы закрыть производство у приставов, — сказал он, глядя на сваху поверх очков.
— Остальное погасишь с продажи авто.
Элеонора Павловна сидела прямая, как палка. Она была в своем лучшем костюме, на шее — нитка жемчуга. Но руки выдавали всё. Она комкала кружевную салфетку так, что костяшки побелели.
— Спасибо, Иван Кузьмич, — выдавила она, не глядя на него.
— Я... я всё верну. Как только бизнес-проекты...
— Сваха, — перебил отец мягко, но твердо.
— Давай без сказок. Вернешь — хорошо. Не вернешь — тоже не обеднеем. Только уговор помнишь? Никаких новых кредитов. Узнаю — больше ни копейки не дам. Живи по средствам. Пенсия у тебя хорошая, на жизнь хватит. А понты... они до добра не доводят.
Она дернулась, словно от пощечины.
Протянула руку к деньгам. Брезгливо, двумя пальцами (будто брала что-то не чистое). Но взяла. И в этот момент её «аристократизм» кончился. Осталась просто пожилая женщина, которая запуталась в собственной лжи.
Ключи от машины она положила на стол рядом с пустой вазой.
— Забирайте, — сказала она сухо.
— Покупатель приедет через час.
Чай без бергамота
Прошел месяц.
Мы с Игорем ехали к матери. В багажнике гремели пакеты: крупа, мясо, овощи с отцовской фермы, домашние заготовки. Теперь мы делали так каждые две недели. Пенсии Элеоноре Павловне хватало только на коммуналку и аптеку, так как остальное уходило на погашение хвостов.
Она открыла дверь. В обычной домашней кофте, в тапочках. Без макияжа.
Квартира изменилась. Исчезли вазы с дорогими сухоцветами, со стен пропали картины в массивных рамах — видимо, всё же продала что-то из «коллекции». Стало просторнее и... честнее, что ли.
— Привет, мам, — Игорь поцеловал её в щеку.
— Мы тут продуктов привезли.
— Спасибо, — она кивнула, но глаз не подняла.
Мы прошли на кухню. Я начала выкладывать продукты. Курица, десяток яиц, банка меда...
Элеонора Павловна стояла у окна и смотрела на улицу. Туда, где раньше парковалась её белая машина. Теперь там стоял чей-то старенький «Форд».
— Катя, — позвала она, не оборачиваясь.
— Да?
— Та ложка... Она у тебя?
— Да, — я удивилась.
— В ящике осталась.
— Выбрось её, — сказала она резко.
— Или отдай кому-нибудь. Не хочу её видеть.
Она повернулась. Взгляд был колючим, холодным. Никакой благодарности я там не увидела. Только уязвленное самолюбие.
— Вы думаете, вы меня спасли? — тихо спросила она.
— Вы думаете, я теперь должна вам ноги целовать? За то, что вы видели, как я... как я упала?
— Мам, прекрати, — вмешался Игорь.
— Никто ничего не думает. Мы семья.
— Семья... — она горько усмехнулась.
— Семья — это когда ровня. А когда одни подают, а другие берут — это благотворительность. Ненавижу благотворительность.
Она взяла пакет с картошкой и сунула его в шкаф с такой силой, что дверца хлопнула.
— Чай будете? — спросила она уже другим, будничным тоном, словно ничего не произошло.
— Только у меня обычный. С бергамотом закончился.
Я посмотрела на неё. Она стояла у плиты: маленькая, сердитая, в дешевых тапочках. Она приняла нашу помощь, потому что выхода не было. Но простить нам то, что мы стали свидетелями её краха, она не сможет никогда.
Мы пили чай из простых кружек (тонкий фарфор тоже исчез). Разговор не клеился. Игорь рассказывал про работу, я кивала. Свекровь молча мешала сахар, звякая ложечкой. Обычной, из нержавейки.
Любовь в кредит
Уходя, я оглянулась. Она стояла в дверях, поджав губы.
— Спасибо Ивану Кузьмичу передайте, — бросила она нам в спину.
— Скажите, долг я верну. Я всё записала.
Мы вышли на улицу. Ветер швырял под ноги желтые листья.
— Она нас теперь терпеть не может, — сказал Игорь, садясь в машину.
— За то, что мы знаем правду.
— Знаем, — согласилась я. — Зато она спит спокойно. И ты спишь спокойно. А любовь... Любовь в кредит не купишь. Даже если очень хочется.
Я достала телефон. На экране высветилось сообщение от папы: «Ну как там наша графиня? Много чего продала?».
Я улыбнулась и набрала ответ: «Продала, пап. Теперь она просто мама. Сложная, вредная, но настоящая».
А вы бы смогли общаться с родней как ни в чем не бывало, зная, что вся их «крутость» куплена на ваши же деньги? И стоит ли спасать тех, кто не любит в руку дающего?
Подписывайтесь, у нас тут не только про долги, но и про то, как сохранять себя, когда родня глупеет.
Приходите дружить в наш тихий круг: